Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

Они поймут, что все эти долгие годы оплакивали живого, здорового мужчину, который просто бросил их на произвол судьбы.

Осознав весь ужас ситуации, Михаил впал в ступор прямо посреди оживленного перекрестка. Человеческий поток недовольно огибал его застывшую фигуру, подобно тому, как река огибает брошенный на дно валун. Он оказался перед самым страшным выбором в своей жизни и не имел ни малейшего понятия, как должен поступить. Что важнее: восстановить справедливость для брошенных семей или сохранить хрупкий покой семьи своего командира?

Не отдавая себе отчета в собственных действиях, он вытащил из кармана телефон и машинально набрал номер многодетной вдовы. В трубке долго раздавались монотонные, убаюкивающие гудки. «Да, я слушаю», — наконец ответил уставший женский голос. «Надежда Петровна, простите за поздний звонок, это Михаил Воронов беспокоит.

Не сочтите за наглость, но я могу сейчас подъехать к вам домой на пару минут?» «У вас там что-то серьезное стряслось?» — в голосе женщины мгновенно прорезались тревожные нотки. «Скорее, у меня появились очень обнадеживающие новости для вас», — попытался успокоить ее звонивший. Вскоре хозяйка вновь встречала нежданного гостя на пороге своей квартиры, облаченная все в тот же застиранный домашний халат.

«Проходите в комнату», — сдержанно пригласила она, делая шаг вглубь прихожей. Михаил молча прошел на тесную кухню и сел за обшарпанный стол, за которым ее старший сын корпел над раскрытыми учебниками. Подросток нехотя оторвался от тетради, сухо кивнул вошедшему и вновь уткнулся в свои записи. «У нас появился реальный шанс добиться официального пересмотра дела о гибели вашего мужа», — максимально тихо произнес гость, глядя прямо в покрасневшие глаза Надежды.

«Мне невероятно повезло, и я смог раздобыть копии тех самых засекреченных документов. У нас на руках есть неопровержимые улики того, что в той трагедии виноват не только командир отряда». От этих слов женщина буквально окаменела, так и не донеся кружку с водой до своих губ. «О чем вы сейчас говорите?» — переспросила она непослушными губами.

«Если мы выиграем суд, то ваш покойный супруг получит статус героя, павшего на поле боя. Это означает стопроцентную денежную компенсацию от государства и массу льгот для ваших детей на долгие годы вперед». Кружка с глухим стуком опустилась на столешницу — руки Надежды начали предательски трястись. В следующую секунду она закрыла лицо загрубевшими от тяжелой работы ладонями и разрыдалась так тихо и горько, словно боялась разбудить соседей за стеной.

«Я просто не могу поверить в такое чудо», — сквозь душившие ее слезы прошептала несчастная вдова. «Столько лет мы жили в беспросветной нужде. Я была абсолютно уверена, что бороться с государством бесполезно». Михаил с тяжелым сердцем смотрел на ее вздрагивающие худые плечи и чувствовал, как искренняя радость за эту семью смешивается с липким, удушающим чувством вины.

Ведь он так и не нашел в себе мужества рассказать ей всю правду о Кравченко. Он умолчал о той непомерной цене, которую придется заплатить этому сломленному человеку. Он не признался в том, что долгожданный триумф справедливости для ее детей обернется страшной трагедией для другой семьи. «Я даю вам слово, что приложу все возможные усилия для победы», — твердо пообещал он на прощание.

Выйдя на улицу, он почувствовал себя самым настоящим преступником, который похитил чужую тайну и теперь не знает, как ею распорядиться. С первыми лучами солнца он завел свой мощный снегоход и на максимальной скорости помчался в лесную глушь. За ночь выпало рекордное количество снега, тяжелая машина постоянно буксовала, натужно ревела мощным мотором, но упорно пробивала себе колею среди деревьев. Добраться до нужного квадрата ему удалось лишь к позднему вечеру.

Услышав шум приближающегося мотора, отшельник вышел на порог и привычно прищурился от яркого света фар. «Смотрю, ты зачастил в наши края», — без капли удивления констатировал он очевидный факт. «У нас назрел очень серьезный разговор», — коротко бросил визитер, заглушая ревущий двигатель. Они вновь заняли свои привычные места на грубой лавке возле раскаленной докрасна печи.

Михаил в мельчайших подробностях выложил своему слушателю весь расклад: про добытые секретные бумаги, про консультацию с опытным адвокатом и про реальную возможность возобновления следствия. Бывший офицер слушал его крайне внимательно, не проронив ни звука и неотрывно глядя на игру пламени в топке. «И к какому же логическому финалу мы в итоге придем?» — спокойно поинтересовался он, когда монолог гостя иссяк. «В финале мы добьемся полного пересмотра результатов расследования», — принялся объяснять проводник, нервно крутя в руках пустую кружку.

«Брошенные семьи наконец-то получат свои законные миллионы компенсаций. Но при этом в процессе следствия неизбежно всплывет факт вашего существования. Вас объявят в федеральный розыск и очень быстро найдут». «А найдя — немедленно закроют в СИЗО по статье за дезертирство и фабрикацию доказательств собственной смерти».

Услышав этот неутешительный прогноз, Кравченко лишь медленно и задумчиво кивнул головой. «Я прекрасно осознаю все риски», — тихо, но абсолютно твердо произнес он. Мужчина тяжело поднялся со своего места и начал нервно вышагивать по тесной землянке: три коротких шага к двери, разворот, три шага к печи. Немного успокоившись, он снова опустился на скрипучую лавку и спрятал уставшее лицо в широких ладонях.

Гость хранил тактичное молчание, вслушиваясь в умиротворяющее потрескивание горящих дров и завывание ветра над крышей укрытия. Наконец, Кравченко отнял руки от лица и выпрямил спину. «Запускай процесс», — произнес он тоном, не терпящим никаких возражений. «Что вы имеете в виду?» — не сразу сообразил ошеломленный связист.

«Запускай процедуру судебного пересмотра», — отчеканил бывший командир, глядя своему собеседнику прямо в глаза. «Благополучие тех брошенных семей сейчас превыше всего». «Но как же ваша собственная судьба?» — в отчаянии воскликнул Михаил, подавшись всем телом вперед. «Вас же гарантированно выследят и упекут за решетку на долгие годы!»

Отшельник издал горький, надтреснутый смешок, в котором не было ни капли веселья. «Сынок, я и так уже мотаю срок», — ответил он, широким жестом обводя свое убогое лесное жилище. «Целых шесть лет я гнию заживо в этой вонючей дыре. Это самая настоящая одиночная камера, пусть и без железных решеток на окнах. Поверь моему опыту, настоящая тюрьма с живыми зэками куда предпочтительнее этой иллюзии свободы в абсолютном одиночестве».

Михаил во все глаза смотрел на этого необычного человека и ясно понимал, что тот уже принял свое окончательное решение. Да, оно было невероятно тяжелым и во многом противоречивым. Но в сложившейся патовой ситуации это был единственно возможный мужской поступок. Впервые за эти долгие шесть лет добровольный изгой перестал прятаться от реальности и взял ответственность на себя.

И в это самое мгновение проводник осознал, что теперь настал его черед сделать не менее сложный жизненный выбор. Шариковая ручка противно скрипела по плотной бумаге, пока Михаил ставил свой размашистый автограф на последней странице внушительной кипы документов. Оставив подпись, он небрежно отбросил ручку в сторону и перевел вопросительный взгляд на своего адвоката. Соловенко с максимальной осторожностью укладывал подписанные листы в фирменную пластиковую папку, словно это были хрупкие стеклянные изделия.

«Ну вот и все, мы пересекли рубикон», — торжественно объявил юрист, защелкивая металлический замок на папке. «Официальное заявление успешно подано. Сама бюрократическая процедура растянется на многие месяцы, но у нас есть весьма неплохие шансы на итоговую победу». Мужчины вместе покинули монументальное здание военной прокуратуры, выделяющееся своими серыми фасадами и государственными флагами у главного входа.

На улице их встретил пронизывающий декабрьский ветер, щедро бросающий в лицо пригоршни колючего, мелкого снега. Михаил задержался на гранитных ступеньках и с наслаждением вдохнул полной грудью обжигающе холодный зимний воздух. Тяжеловесный механизм правосудия был официально запущен в работу. С этого момента остановить его вращение не представлялось возможным ни при каких обстоятельствах.

В его измученной душе странным образом перемешались чувства огромного облегчения и животного страха, причем было совершенно неясно, какая эмоция преобладает в данный момент. Дрожащими от холода руками он вытащил смартфон и набрал секретный номер лесного отшельника. Не так давно тот самый отзывчивый майор из архива умудрился контрабандой переправить в землянку древний, но вполне работоспособный спутниковый телефон для экстренной связи. «Слушаю тебя», — раздался в трубке спокойный голос Кравченко после третьего продолжительного гудка.

«Мы подали официальное заявление», — предельно кратко отчитался организатор процесса. «Информацию принял», — последовал такой же лаконичный ответ после секундной паузы. «Ты уж постарайся там держаться». «Вы тоже не раскисайте», — успел крикнуть Михаил в трубку, прежде чем связь оборвалась.

Последующий месяц ожиданий тянулся для него подобно бесконечной резиновой ленте, которая растягивается до невероятных пределов, но никак не желает рваться. Чтобы не сойти с ума от безделья, проводник вернулся к своим прямым обязанностям и взял шефство над группой состоятельных туристов, приехавших на элитную зимнюю охоту. Он добросовестно выполнял свою работу: распутывал следы зверей на снегу, организовывал привалы с кострами и травил охотничьи байки, но все его мысли витали совершенно в ином измерении. Заряженный мобильный телефон постоянно находился во внутреннем кармане его утепленной куртки, и он маниакально проверял экран каждые полчаса.

Он до одури боялся пропустить важный звонок от прикрепленного к делу следователя. В его воспаленном воображении постоянно рисовались картины того, что процесс внезапно застопорился или, что еще хуже, пошел по самому негативному сценарию. «Дружище, ты вообще с нами?» — недовольно окликнул его один из VIP-клиентов, респектабельный мужчина средних лет в суперсовременной экипировке для экстремального отдыха. «Я тебе уже в третий раз один и тот же вопрос задаю».

«Прошу прощения, задумался», — смущенно пробормотал гид, поспешно пряча свой гаджет подальше от посторонних глаз. «Так о чем вы хотели спросить?» «Да брось ты эти оправдания», — разочарованно отмахнулся клиент. «Слепому видно, что ты сейчас мысленно находишься где-то на другой планете.

Давай-ка лучше возвращай нам аванс, мы найдем более адекватного сопровождающего». Спорить было бессмысленно, и Михаил без лишних разговоров вернул уплаченный задаток, принес дежурные извинения и сразу же отменил все брони на ближайшие пару месяцев. Он четко осознавал, что в своем нынешнем психологическом состоянии просто не имеет морального права нести ответственность за безопасность чужих жизней в суровых зимних условиях. Теперь все его время безраздельно принадлежало ожиданию и тревожным мыслям.

Свои тоскливые будни он коротал в четырех стенах собственного дома, до дыр зачитывая оставленные на память копии тех самых секретных рапортов. Он регулярно названивал своему адвокату, пытаясь выудить хоть крупицу обнадеживающих новостей. Но умудренный опытом юрист лишь снисходительно советовал набраться ангельского терпения, ведь неповоротливая бюрократическая машина только-только начала набирать свои обороты. Ровно раз в неделю инициатор всего этого действа совершал контрольный звонок в лесную чащу.

Обычно эти сеансы связи проходили в абсолютном молчании — они просто слушали прерывистое дыхание друг друга в телефонной трубке. Однако даже такое своеобразное общение было жизненно необходимо им обоим, заменяя собой крепкое ободряющее рукопожатие. В середине морозного января на экране смартфона высветился номер Сергея Ковальчука. Его голос звучал неестественно глухо и очень настороженно, словно он звонил с чужого аппарата из тайного укрытия.

«Мишка, у нас тут в управлении началась полная зачистка», — заговорщическим шепотом сообщил он последние известия. «Нагрянула серьезная комиссия из центра с внеплановой проверкой. Оказывается, кто-то несанкционированно копался в закрытых архивных фондах. Сейчас безопасники землю носом роют, вычисляя того смертника, который слил информацию на сторону».

Услышав это, Михаил без сил рухнул на стул, до хруста сжав несчастный аппарат в потной ладони. «Все настолько паршиво?» — обреченно выдохнул он, хотя и так прекрасно знал правильный ответ. «Ситуация хуже некуда», — безжалостно подтвердил его опасения товарищ. «Я, разумеется, держу язык за зубами и твою фамилию нигде не свечу.

Но если следаки докопаются до истины…» Не дожидаясь окончания фразы, Михаил сбросил вызов и трясущимися руками набрал номер того самого отставного майора. Старик ответил на звонок на удивление бодро и абсолютно спокойно, словно давно ожидал этого разговора. «Я уже в курсе происходящего», — опередил он все расспросы собеседника.

«Они уже вовсю шерстят наше ведомство. Буквально вчера меня самого вызывали на очень неприятную профилактическую беседу в особистый отдел». «Ради бога, простите меня за все», — едва слышно пролепетал Михаил, в отчаянии растирая лицо ладонями. «Ведь все эти проблемы свалились на вашу голову исключительно по моей глупости».

«Брось заниматься самобичеванием», — довольно резко оборвал его излияния старый вояка. «Никто не тащил меня в архив на аркане, это был мой абсолютно осознанный выбор взрослого человека. Мне до официального выхода на пенсию оставался всего один жалкий годик. Как-нибудь переживу эту мелкую неприятность.

Но вот у тебя могут возникнуть реальные проблемы с законом…» «Могут и возникнуть», — философски согласился с ним майор. «Максимум, что они мне могут сделать — это уволить с волчьим билетом и лишить всех ведомственных надбавок к пенсии. Подумаешь, велика потеря! Моего погибшего сына все эти бумажки все равно не вернут к жизни.

Зато у нас появился реальный шанс выбить честную компенсацию для тех несчастных вдов. И эта цель оправдывает абсолютно любые средства». Завершив этот тяжелый разговор, Михаил еще очень долго сидел в неподвижности, бессмысленно пялясь в окно, за которым разыгралась нешуточная метель. Груз моральной ответственности за судьбы всех этих людей давил на его психику с такой чудовищной силой, что хотелось просто лечь на пол и не шевелиться.

Спустя два дня изнурительных раздумий он запрыгнул в свою старенькую иномарку и направился в тот город, где до сих пор проживала ничего не подозревающая семья Кравченко. Точный адрес их прописки был заранее получен от ушлого адвоката, который не стал задавать клиенту лишних вопросов о целях этого визита. Искомая пятиэтажка располагалась в старом спальном районе и встречала гостей обшарпанными стенами в подъезде и давно не работающим лифтом. Михаил тяжело преодолел четыре лестничных пролета, вдыхая смешанные ароматы домашней стряпни и застарелой сырости.

Остановившись перед дверью с облезлой цифрой тридцать восемь, он нажал на кнопку звонка. Вскоре на пороге появилась худенькая девушка лет двадцати трех с темными, как смоль, волосами и очень пронзительными серыми глазами. В ее взгляде, устремленном на незваного гостя, читался немой вопрос и легкое недоверие. «Вы к кому пожаловали?» — вежливо, но сухо поинтересовалась она, не спеша распахивать дверь шире.

«Позвольте представиться, меня зовут Михаил Воронов», — произнес он заготовленную фразу, одновременно стягивая с головы зимнюю шапку. «В свое время мне довелось нести службу под чутким руководством вашего уважаемого батюшки. Богдана Степановича Кравченко». При упоминании этого имени черты лица девушки мгновенно смягчились, но в глубине глаз по-прежнему плескалась затаенная настороженность.

«Меня зовут Катя», — коротко представилась хозяйка. «Проходите в квартиру, раз уж пришли». Их скромное жилище оказалось типичной «двушкой» советской планировки: очень чистенькой, обставленной без особых изысков, но с большой любовью. Центральное место на стене занимал большой парадный портрет Кравченко в полном офицерском обмундировании….