Он спустился туда ради любопытства, но то, что сидело внутри, заставило его бежать без оглядки

Михаил изо всех сил старался не смотреть в ту сторону, но было уже слишком поздно — строгий взгляд бывшего командира словно прожег в его памяти огромную дыру. Из кухонного проема неслышно выплыла стройная женщина лет пятидесяти с аккуратно уложенными седыми волосами и бесконечно добрыми, но очень уставшими глазами. «Алена Владимировна», — с достоинством представилась она, протягивая гостю изящную кисть руки для приветствия. «Присаживайтесь за стол, я сейчас организую свежий чай».

«Благодарю за гостеприимство», — вежливо кивнул Михаил, с опаской опускаясь на самый краешек мягкого дивана. Хозяйка быстро заварила ароматный напиток в пузатом фарфоровом заварнике и изящным движением разлила его по нарядным чашкам. Дочь Катя устроилась на стуле рядом с матерью и принялась откровенно изучать странного визитера своим цепким взглядом. «Я заехал в ваши края по делам и решил попутно узнать, как у вас сейчас обстоят дела», — начал Михаил весьма неловко, нервно вращая горячую чашку в озябших руках.

«Мы уже давно научились справляться с трудностями самостоятельно», — с легкой грустью в голосе ответила Алена Владимировна, делая маленький глоток из своей чашки. «Шутка ли, с момента трагедии пролетело уже целых шесть лет. Человек ко всему привыкает в этой жизни». Михаил лишь молча кивнул в знак согласия, совершенно не представляя, как вырулить на нужную ему тему разговора.

Внезапно Катя подалась всем телом вперед, сокращая дистанцию. «Скажите мне честно, что заставило вас вспомнить о нас именно сейчас, спустя столько лет?» — задала она вопрос прямо в лоб. «У вас произошло что-то из ряда вон выходящее?» Гость судорожно сглотнул, лихорадочно подбирая в уме правильные слова для своего ответа.

«В данный момент я принимаю самое активное участие в процессе официального пересмотра обстоятельств той самой провальной операции», — максимально осторожно начал он издалека. «Той самой, в которой сложили головы пятеро отличных ребят». Услышав это, Алена Владимировна вся подобралась и с такой силой опустила свою чашку на блюдце, что тонкий фарфор жалобно звякнул. «Ради чего вы затеяли эту мышиную возню?» — почти шепотом поинтересовалась она.

«Мой муж давно покоится в могиле. Какой смысл сейчас копаться в этом грязном белье?» «Я делаю это исключительно ради семей тех безвинно погибших парней», — твердо ответил Михаил, не отводя взгляда от ее побелевшего лица. «Система закрыла это дело с грубейшими процессуальными нарушениями.

Эти люди так и не получили тех солидных выплат, которые были положены им по закону. И сейчас я пытаюсь восстановить попранную справедливость». Вдова очень долго хранила молчание, бессмысленно глядя на остывающий в чашке напиток. Наконец она с видимым усилием подняла голову и посмотрела на гостя.

«Мой Богдан однозначно поддержал бы вас в этом начинании», — произнесла она с непередаваемой мягкостью в голосе. «Он всегда ставил благополучие своих подчиненных превыше собственных интересов. И порой заботился о них даже больше, чем о родной семье». Эти простые, искренние слова вонзились в сердце Михаила острее любой отравленной иглы.

Эта несчастная женщина находилась в святом неведении. Она даже не подозревала о том, что ее любимый супруг жив-здоров, что он добровольно прячется от мира в лесной глуши и что очень скоро эта шокирующая правда выплывет наружу. Ему безумно хотелось вывалить на нее всю эту правду прямо здесь и сейчас, но язык словно присох к небу. «Огромное вам человеческое спасибо за этот визит», — искренне поблагодарила его хозяйка дома, поднимаясь из-за стола.

«Нам с дочерью очень приятно осознавать, что память о Богдане жива среди его сослуживцев». Михаил спешно ретировался из квартиры, так и не решившись озвучить главную цель своего приезда. Медленно сскаясь по темной лестнице, он с содроганием думал о том моменте, когда эта святая простота узнает всю горькую правду о своем муже. Что она испытает в тот момент: непередаваемое облегчение от того, что он жив, или чудовищную боль от предательства?

Вернувшись в свою пустую берлогу, он просидел в кресле-качалке до глубокой ночи, неотрывно наблюдая за кружащимися за окном снежинками. Он абсолютно четко осознавал, что своими действиями собственноручно готовит сокрушительный удар по психике этой семьи, но у него уже не было возможности отмотать время назад. Роковой звонок из приемной прокурора раздался в самых последних числах января, как раз в тот момент, когда Михаил с остервенением колол дрова на заднем дворе. Он поспешно стянул грубые рукавицы и схватил аппарат озябшими пальцами, сразу заметив на экране незнакомый городской номер.

«Гражданин Воронов?» — чеканя каждое слово, поинтересовался жесткий мужской баритон. «С вами говорит следователь Петров из окружной военной прокуратуры. Ваше ходатайство о пересмотре причин гибели военнослужащих официально принято в производство». Услышав это, дровосек без сил опустился на огромный деревянный чурбак, мгновенно позабыв о трескучем морозе.

«И что конкретно это означает для нашего дела?» — с замиранием сердца спросил он. «Это означает, что вы обязаны незамедлительно явиться к нам для дачи официальных свидетельских показаний по факту проведения той операции», — сухо пояснил представитель закона. «Жду вас в своем кабинете послезавтра ровно в десять ноль-ноль». «А как же родственники погибших?».

Михаил до боли в костяшках сжал пластиковый корпус смартфона. «Что в итоге будет с их семьями?». «Если нам удастся неопровержимо доказать наличие системной ошибки в передаче данных, то статус потерпевших будет пересмотрен в автоматическом порядке», — безэмоционально ответил следователь. «В таком случае все положенные выплаты будут переведены на их счета в полном объеме».

Михаил торопливо пробормотал слова благодарности и отключил связь. Еще очень долго он сидел в полном оцепенении на своем чурбаке, окруженный разбросанными поленьями и щепками, бездумно глядя в низкое, затянутое свинцовыми тучами небо. Очнувшись, он заученным движением набрал секретный номер отшельника, который ответил практически мгновенно. «Ну вот и все, маховик запущен», — хрипло сообщил ему вестник.

«Я в курсе», — с ледяным спокойствием отреагировал Кравченко. «Я полностью готов к любому развитию событий». В этот момент проводник окончательно понял, что они прошли пресловутую точку невозврата. Отныне судьба всех участников этой драмы зависела исключительно от хода официального расследования.

Все будет зависеть от точности собранных показаний и от прихоти судебной машины, работу которой он был не в силах контролировать. Кравченко морально подготовился к расплате за свои грехи. А вот он сам… Перьевая ручка следователя с мерзким скрипом скользила по плотному листу бумаги, скрупулезно фиксируя каждое сказанное свидетелем слово.

В тесном кабинете стояла невыносимая духота, а раскаленная батарея под подоконником недовольно шипела, словно гигантский закипающий чайник. Михаил съежился на жестком, скрипучем стуле, судорожно сжимая руки на коленях, и монотонно бубнил свою исповедь о событиях шестилетней давности. Он подробно описывал процесс приема злополучных координат от разведчиков и свою фатальную неточность при их передаче вышестоящему командованию. «Значит, вы передали цифру 84 вместо положенной 48», — бесстрастно резюмировал следователь Петров, даже не оторвав взгляда от своего протокола.

«И вы даже не попытались перепроверить эту информацию по резервным каналам?» «Никак нет», — понуро ответил свидетель, сгорая от стыда под взглядом чиновника. «Я не стал ничего переспрашивать». Следователь понимающе кивнул головой и продолжил свое скрипучее протоколирование.

В этот момент Михаил физически ощущал, как те страшные слова, которые он так бережно прятал внутри себя все эти годы, с болью вырываются наружу. Это было похоже на процесс извлечения глубоко засевшей занозы без использования анестезии. «На официальном разборе полетов вы предпочли утаить от следствия свою причастность к инциденту», — уточнил Петров, наконец подняв глаза на допрашиваемого. «Так точно», — с трудом сглотнув ком в горле, подтвердил связист.

«Мой командир благородно взял весь удар на себя. А я… я просто до одури испугался последствий». Невероятное облегчение от содеянного признания причудливым образом смешивалось с чувством жгучего стыда, образуя в его душе гремучую смесь. Впервые в своей жизни он официально сознался в совершенном преступлении не перед собственной совестью и не перед своим командиром, а перед лицом бездушного закона.

«Для объективности картины мы обязательно вызовем на допрос и других участников тех событий», — сухо проинформировал его следователь, захлопывая пухлую папку с делом. «В частности, офицера разведки и дежурного по штабу. Имейте в виду, что эта процедура может затянуться надолго». Михаил покидал здание прокуратуры на совершенно ватных, непослушных ногах.

Безжалостный февральский ветер с силой хлестал его по щекам, но он находился в такой прострации, что даже не ощущал этого обжигающего холода. Следующие две долгие недели прошли для него в состоянии перманентного стресса и томительного ожидания вердикта. Пытаясь хоть как-то отвлечься, он с головой ушел в домашние хлопоты: с остервенением колол дрова на зиму, менял сгнившие доски в заборе, но его воспаленный мозг был занят лишь одним вопросом. Когда в доме в очередной раз истерично зазвонил телефон, он интуитивно понял, что на связи именно тот самый Петров.

«Гражданин Воронов, у нас тут нарисовалась одна серьезная нестыковка», — зазвучал в трубке его подчеркнуто официальный баритон. В материалах этого дела главным подозреваемым проходит ваш непосредственный начальник Кравченко Богдан Степанович. Проблема в том, что по всем официальным сводкам этот человек числится без вести пропавшим. «Вам случайно не известны какие-либо подробности о его дальнейшей судьбе?»

Услышав этот прямой вопрос, Михаил буквально застыл на месте, а смартфон едва не выскользнул из его вспотевшей ладони. «Я…» — неуверенно начал он, но слова застряли в горле. «Поймите меня правильно, если этот офицер вдруг окажется жив, то его личные показания будут иметь колоссальный вес в суде», — продолжил давить следователь. «Я бы даже сказал — решающий вес.

«Я абсолютно ничего не знаю об этом», — выпалил Михаил, но эта ложь прозвучала настолько жалко и фальшиво, что он сам себе не поверил. «С вашим ответом все предельно ясно», — холодно резюмировал Петров, и в этой короткой фразе сквозило откровенное недоверие к сказанному. «Если вдруг ваша память прояснится — немедленно свяжитесь со мной». Бросив трубку, бывший связист тяжело опустился на скрипучий табурет и в отчаянии спрятал пылающее лицо в ладонях.

Он прекрасно понимал, что шило в мешке не утаить, и эта грязная тайна рано или поздно выплывет наружу. Всегда найдется тот, кто проболтается по глупости или за деньги. Въедливые следователи обязательно откопают нужные им бумажки. Этот клубок тайн и интриг все равно будет распутан до самого конца.

Ранним утром следующего дня он уже прогревал двигатель своего внедорожника, собираясь с визитом к отшельнику. Весенний мартовский лес встречал его непривычной, звенящей тишиной и подтаявшим на ярком солнце снегом, который к ночи превращался в монолитную ледяную корку. Кравченко уже поджидал гостя у самого порога своей убогой землянки, как всегда молчаливый и невероятно сдержанный в эмоциях. «Вчера следователь очень живо интересовался вашей скромной персоной», — сообщил Михаил с порога, протискиваясь в тесное помещение.

«Я был абсолютно уверен, что они рано или поздно зададут этот вопрос», — невозмутимо кивнул хозяин, деловито водружая на раскаленную буржуйку закопченный чайник. «И что нам теперь прикажете делать с этой проблемой?»