Она думала, что спасает пенсионерку, но записка на вахте перевернула всё

— удивилась Галя. — Если доктор дяденька, то Айболит, а если тетенька — айболитиха.

Мать всплеснула руками и рассмеялась.

— Ну ты даешь, насмешила, ступай, айболитиха.

И Галя боязливо пошла в сторону обиженного ею пастушка, который сидел и мастерил дудочку из ивняка.

— Есть хочешь? — Галя, зажмурившись, ожидая затрещины или осуждения за свой некрасивый поступок, вытянула корзинку перед собой, как щит.

Но Лешка не сделал ей ничего плохого, а просто взял еду и спросил:

— Что, мать послала? — И, увидев, как девочка кивнула головой, добавил: — Хорошая она у тебя, тебе везет. Вот пойду учиться в сельхозтехникум и тоже стану, как она, а может, и лучше.

— Не станешь, моя мама лучше всех! — хотела крикнуть Галя, но замолчала, вспомнив, как бабушка рассказывала о сиротской доле Лешки.

— Возьми, это я тебе сделал, чтобы не скучно было, — сказал вдруг Лешка и протянул Гале дудочку. — Вон та корова по кличке Бусинка любит, когда ей на дудочке играют.

— Это мне? А за что? — удивилась Галя.

— Просто так.

Тогда маленькая девочка впервые ощутила в груди какое-то необъяснимое чувство. Ей вдруг захотелось плакать. Это было сожаление и стыд за свои плохие поступки, на которые ей ответили добром.

— Леш, я больше не буду тебя обижать, — вдруг сказала Галя. — Я такая дурочка.

Лешка посмотрел на Галю и улыбнулся.

— Ты просто маленькая еще, я совсем не обижаюсь. Возьми корзинку и матери спасибо от меня передай.

— Ладно. — Галя встала и отряхнула юбку-татьяночку, которую сшила ей бабушка.

С ее маленького сердечка словно камень свалился, а потому она чувствовала легкость и необъяснимую радость. На полпути Галя обернулась и крикнула:

— Лешка!

— Чего?

— Я думаю, ты станешь хорошим Айболитом!

Этой же ночью в окно дома Гали громко затарабанили. Кто-то звал мать.

— Анна Александровна, Зорька телиться начала!

Мать выглянула из окна в ночной сорочке.

— Бегу, только чемоданчик захвачу.

Наспех одевшись и забрав ветеринарный чемоданчик, она побежала к калитке.

— Мам, ты куда? Я боюсь одна. — Из окна высунулась лохматая голова Галинки.

Отец Гали всю неделю был на уборочной и ночевал с бригадой прямо в поле, чтобы не терять золотое время без дождей, называемое деревенскими забавным словом «вёдро».

— К бабушке ступай, — махнула рукой мать.

— А можно я с тобой? — спросила Галя.

— Нет. Чего доброго, Зорька от боли лягнет тебя или мотнет головой, да рогом заденет. Хочешь, как старый Степаныч, без глаза ходить?

Мать убежала, а Галя вернулась в избу. Вдруг за печкой что-то шлепнулось с глухим стуком, а потом затопало, словно бы бежали маленькие ножки.

«Это домовой пришел меня к себе утащить за то, что я маму не слушалась», — промелькнуло в голове Галинки, которая отлично помнила байки бабушки Серафимы.

Недолго думая, Галя схватила клубок из корзинки для рукоделия и швырнула в темный угол, где стояла печь. Тут же раздалось жуткое то ли шипение, то ли рычание, но шаги прекратились, а вместо них девочка с ужасом услышала какую-то возню.

— А-а-а! — с диким визгом девочка выскочила из дома и, как была в ночной рубашке, так и побежала босиком по деревне в сторону дома бабушки.

Галя бежала и визжала, как тот поросенок, а в домах зажигались огни и открывались окна. Люди, всполошившись, выбегали на крик и смотрели, как по околице несется Галя и орет во все горло, что ее чуть не съел домовой.

— Опять Галинка чудит, вот артистка, — говорили деревенские и шли спать, чтобы встать на рассвете.

Перебудив полдеревни, Галинка с грохотом ворвалась в сени бабушкиного дома, уронив на бегу крынку с простоквашей.

— Батюшки, Галюся, что ты орешь, как оглашенная, чего опять в этот раз случилось? — бабушка посадила внучку на высокую перину.

— Бабуля, там домовой, точно тебе говорю, меня чуть не уволок, и клубок мамин сцапал. Домовой этот дождался, когда папа с мамой уйдут, и как начал с печки слезать, бормотать и чего-то там скрести… Боюсь я! — Галю трясло от страха, как осиновый лист.

Бабушка подала ей кружку молока, которую девочка залпом выпила.

— А теперь ложись спать, у страха глаза велики.

— Как это, бабушка?

Бабушка Серафима улыбнулась, села рядом и погладила внучку по светлым кудряшкам.

— Ох, неспокойное это хозяйство! Так говорят, когда кажется страшное, а на самом деле ничего и нет.

Галя аж подскочила от обиды.

— Да как же нет-то, если я сама все слышала! И вообще, давай-ка я у стеночки лягу, а ты — с краешку.

— Это почему?

— Ну, придет чудище и схватит тебя первой, а я убегу и на помощь позову. А ты старая, куда же ты убежишь? — развела руками Галинка.

— Вот уж спасибо, внучка дорогая, — засмеялась бабушка. — Спи давай.

И Галя, убедившись, что возле бабушки на высокой кровати безопасно, удобно устроилась на перинке, провалившись в нее, как в облачко. Сон быстро сморил девочку, а бабушка еще долго не могла заснуть, любуясь, как подросла ее единственная внучка. К сожалению, больше внуков не предвиделось, так как из-за сложных родов ее дочь больше не могла иметь детей.

А в это время мать Гали помогала появиться на свет новорожденному бычку, который ни в какую не хотел покидать лоно, уставший от потуг Зорьки. Теленка назвали Барином, потому что сразу после рождения он густо замычал, требуя еды. Зорька была слишком слаба, чтобы кормить его. Тогда мать Гали дала ему бутылку с парным молоком.

— Не торопись, а то подавишься, вот ведь барин какой, — смеялась она, держа маленького бычка на руках, который бойко тянул молоко.

Никто и не заметил, как давно расцвело, и пришедшие на работу телятницы любовались крупным и черным как смоль бычком с белым сердечком на лбу. Барин смотрел на мир огромными бархатными глазами, опушенными длинными ресницами.

— Му! — приветствовал он незнакомых людей, стоя на дрожащих ногах.

— Привет, красавчик! — улыбнулась самая молодая телятница, девушка лет десяти.

— Му! — бычок подошел к ней и стал жевать халат.

А мама Гали поспешила домой, ведь дочь вставала с петухами, и нужно было готовить завтрак. Но каково же было ее удивление, когда дома девочки не оказалось.

— Галюся, ты где?