Она планировала начать новую жизнь, но один конверт изменил всё

— Насколько я знаю, нет. Она жила замкнуто. Работала, приходила домой, ни с кем не общалась. По крайней мере, так считала наша семья.

— Значит, кто-то был, — сказала Настя. — Если человек написал, что знал ее лучше всех, значит, он действительно знал. Может, сосед? Друг по работе? Она ведь долго работала бухгалтером, верно? Всю жизнь. Поговорите с соседями в поселке. Зина там жила несколько лет, кто-то должен помнить, к кому она ходила, с кем разговаривала.

Автобус подошел, обдав их запахом выхлопа. Надя поднялась на ступеньку и обернулась.

— Настя, спасибо. За чай, за пироги. За то, что впустили.

— Приезжайте еще, — сказала Настя и добавила тише: — Мне тоже не к кому идти.

Автобус тронулся. Надя ехала в темноте, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думала о том, как странно устроена жизнь. Тетя Зина потеряла дочь и провела остаток жизни, наблюдая за ней издалека. Надя потеряла двенадцать лет с Борисом и нашла сестру, о существовании которой не подозревала. Потери и находки переплетались, как нитки в клубке, и невозможно было вытянуть одну, не потянув за другую.

Она вернулась в дом поздно. Включила свет, затопила печь. Достала телефон по привычке, машинально. Семь пропущенных с незнакомого номера. Борис звонил с чужого телефона — ее номер он, видимо, поменял на другую сим-карту, раз прежний был заблокирован.

Сообщение от него: «Я подал в розыск. Полиция ищет тебя, Надя. Ты можешь прекратить этот цирк в любой момент».

Надя набрала номер Полины Грач. Та ответила, несмотря на поздний час.

— Полина, он подал в розыск. Что мне делать?

— Ничего. Вы взрослый человек, добровольно уехали. Позвоните в полицию сами. Скажите, что живы-здоровы и находитесь по своей воле. Розыск снимут. Он вас пугает, Надя. Не ведитесь.

— А если он узнает адрес?

— Адрес дома есть в наследственном деле. Если он пойдет к нотариусу… Впрочем, нотариус не обязан ему ничего сообщать. Но на всякий случай поставьте замки покрепче и не открывайте дверь.

Надя положила трубку. Замки покрепче. Не открывать дверь. Вся ее жизнь последних лет — закрытые двери и попытки спрятаться. Она устала прятаться. Но другого выбора пока не было.

Она легла на диван, укрылась теплым пледом и закрыла глаза. Перед сном подумала о Настиных словах: «Поговорите с соседями». Кто-то в этом поселке знал тетю Зину. Кто-то написал письмо, подбросил чек и направил Надю к жестяной коробке. У этого человека были ключи от тетиной жизни. И, может быть, ответы на вопросы, которые Надя еще не успела задать. Она уснула под треск печки и шум ветра за стенами, и впервые за много ночей ей ничего не снилось.

Утром Надя пошла к соседям. Дом справа был заколочен — хозяева, видимо, уехали на зиму. Дом слева принадлежал пожилой паре: Федор Степанович и Тамара Ивановна Черновы.

Федор Степанович, сухой жилистый старик в телогрейке, встретил Надю у забора, где подвязывал виноградную лозу на зиму.

— Зинина племянница? Знаю, знаю. Зина говорила, что ты приедешь. Заходи, Тамара чай поставит.

Тамара Ивановна оказалась полной противоположностью мужа: рыхлая, мягкая, улыбчивая. Усадила Надю за стол, выставила сушки, варенья, конфеты. Надя спросила про тетю Зину: как она жила, с кем общалась.

— Тихо жила, — сказала Тамара Ивановна. — Сама по себе. Огород, книги, телевизор. Мы к ней заходили, иногда она нас не гнала, но и не зазывала. Вежливая, приветливая, но словно за стеклом. Только с Геннадием Павловичем она разговаривала подолгу.

— С каким Геннадием Павловичем?

— Ремезов, — вставил Федор Степанович. — Живет на краю поселка, третий дом от пруда. Бывший учитель. Он сюда переехал лет семь назад, примерно тогда же, когда и Зина. Они подружились, если это можно так назвать. Ходили друг к другу, чай пили, разговаривали. Тамара все шутила, мол, свадьбу ждем.

— Да какая свадьба! — Тамара Ивановна махнула рукой. — Им обоим за 60 было. Просто два одиноких человека, которым не с кем словом перемолвиться. Геннадий Павлович — мужчина порядочный, тихий, книжки читает, музыку слушает. Они друг другу подходили.

— Он жив? — спросила Надя.

— Жив, конечно. Только после Зининой смерти совсем замкнулся. Не выходит почти. Я ему продукты ношу раз в неделю, он деньги оставляет в почтовом ящике, а сам дверь не открывает.

Надя поблагодарила Черновых и пошла к пруду. Третий дом — маленький, бревенчатый, с просевшей крышей и густым палисадником, в котором даже сейчас, в ноябре, угадывались остатки ухоженных клумб. На калитке табличка: «Ремезов Г.П.».

Она постучала. Тишина. Постучала снова.

— Геннадий Павлович, откройте. Я Надя, племянница Зины.

За дверью что-то зашуршало. Потом щелкнул замок, и дверь приоткрылась. На пороге стоял худой мужчина с седой бородой и очками на кончике носа. Лицо усталое, глубокие морщины вокруг рта. Но глаза живые, острые, внимательные.

— Я знал, что ты придешь, — сказал он. — Заходи.

Внутри пахло книгами и табаком. Маленькая комната, заваленная стопками книг, газет, тетрадей. На стене — фотография тети Зины, та самая, в светлом платье, с распущенными волосами. Только здесь она была в рамке, под стеклом.

— Это вы написали письмо, — сказала Надя.

— Я? Зачем? — Геннадий Павлович сел в кресло, снял очки и долго протирал их полой рубашки. — Затем, что Зина просила. Не словами — она никогда не просила словами. Но я знал, чего она хотела. Она хотела, чтобы ты нашла коробку. И чтобы нашла Настю. Сама она не могла — боялась. А я мог только подтолкнуть.

— Вы знали про Настю?