Она планировала начать новую жизнь, но один конверт изменил всё

— К подруге? — повторил Борис, будто пробуя слово на вкус. — К какой подруге? У тебя нет подруг.

Он был прав. Подруг не осталось. Последняя, Люба, перестала звонить три года назад. Когда Борис однажды ответил на Надин телефон и таким тоном объяснил Любе, что его жена занята, и та больше не перезванивала.

Надя тогда проплакала всю ночь, беззвучно, в подушку, как научилась за годы.

— Пусти, Борис.

Он не двинулся. Просто стоял и смотрел, и в этом взгляде было все, чего Надя боялась: холодное, расчетливое превосходство. Он привык, что она ломается. Каждый раз ломается, потому что ей некуда идти, не к кому обращаться и не на что жить.

— Тебя с работы отпустили раньше? — Надя сама удивилась, как ровно прозвучал голос.

— Станок сломался. С полсмены отпустили. — Борис наконец шагнул в квартиру, и Надя невольно отступила назад. — Я спросил, куда собралась?

— Я ухожу.

Слово упало между ними, как камень в колодец. Секунда тишины, две, три, а потом Борис засмеялся. Коротко, сухо, без улыбки.

— Надя, не смеши. Поставь чемодан и иди ужин готовь. Я голодный.

— Я ухожу, Борис. Совсем.

Он остановился посреди коридора, одной рукой расстегивая куртку. Пальцы замерли на молнии. Надя видела, как меняется его лицо — не резко, а медленно, как небо перед грозой. Сначала недоумение, потом презрение, потом злость — та темная, густая, от которой воздух в квартире становился вязким.

— Куда ты пойдешь? — Он шагнул к ней, и Надя спиной уперлась в стену. — К маме? Мама два года в земле. К отцу? Отец пьет и тебя не узнает. К кому, Надя? Ты никому не нужна, кроме меня. Сколько раз я тебе это объяснял?

Каждый раз. Каждый божий день на протяжении двенадцати лет он вбивал это в нее, как гвозди в доску.

«Ты никому не нужна. Ты без меня ноль. Ты должна быть благодарна, что я тебя терплю».

Надя так долго в это верила, что почти перестала чувствовать боль. Почти.

— Мне есть куда идти, — сказала она, и голос все-таки дрогнул. — Пусти меня, пожалуйста.

Борис перехватил ручку чемодана. Рывком, привычным жестом, каким он все забирал: пульт от телевизора, телефон, последнее слово в любом разговоре.

— Сядь, — сказал он. — Сядь и объясни мне, что происходит. Кто тебе голову задурил?

— Никто.

— Врешь. Тебе кто-то звонил? Ты с кем-то виделась?

Надя молчала. Сказать про наследство — значит потерять все. Борис вцепится в эти деньги мертвой хваткой. Он оформит все на себя, как оформил когда-то их квартиру, хотя первоначальный взнос вносила Надина мама. Он умел забирать. Это был его главный талант.

— Борис, отдай чемодан.

— Что в папке?

Надя инстинктивно прижала папку к себе. Борис это заметил. Его глаза сузились.

— Давай сюда.

— Нет.

Это «нет» далось ей так тяжело, будто она подняла бетонную плиту. За двенадцать лет она могла по пальцам пересчитать разы, когда говорила ему «нет». И каждый раз платила за это днями ледяного молчания. Неделями мелких унижений, разбитой посудой, вывернутыми ящиками.

Борис шагнул ближе. Надя почувствовала запах его одеколона: тяжелый, терпкий и дымный. Его рука потянулась к папке. В этот момент в дверь позвонили.

Борис замер. Надя замерла. Оба уставились на дверь, как на спасательный круг и угрозу одновременно. Звонок повторился — настойчивый, долгий. Борис отступил, одернул рубашку и открыл.

На пороге стояла Галина Петровна. Маленькая, решительная, с выражением лица, не терпящим возражений.

— Борис Павлович, добрый вечер. — Она заглянула ему через плечо и нашла глазами Надю. — Надюша, тебе тут посылку принесли, я расписалась. Курьер сказал, срочная. Выйди-ка, забери.

Никакой посылки, конечно, не было. Надя это поняла мгновенно. И Борис, наверное, тоже понял, но при соседке устраивать сцену не стал. Он всегда берег лицо перед чужими. На людях Борис Тихонов был образцовым мужем: вежливым, сдержанным, с крепким рукопожатием и ровным голосом. Чудовище просыпалось только за закрытыми дверями.

— Иду. — Надя подхватила сумку и папку и протиснулась мимо Бориса в коридор.

Чемодан остался в его руках. Бог с ним. Там только одежда. Все главное при ней. Галина Петровна взяла ее за локоть и повела к лестнице. Надя слышала, как за спиной Борис шагнул на площадку.

— Надя, — окликнул он. Голос был спокойный, почти ласковый. Самый опасный его голос. — Ты ведь вернешься?

Она не обернулась. Спустилась на один пролет, на второй. Галина Петровна семенила рядом, цепко держа ее за руку.

— Сюда, — соседка открыла дверь на первом этаже, ведущую в подвал. — Тут черный выход на задний двор. Давай быстро, пока он в окно не высунулся.

Они прошли через полутемный подвал, пахнущий сыростью и старой краской, и вышли во двор с другой стороны дома. Там, у мусорных баков, стоял серый потрепанный автомобиль. За рулем сидел парень лет тридцати, в бейсболке и спортивной куртке.

— Мой племянник, Леша. — Галина Петровна подтолкнула Надю к машине. — Он отвезет тебя куда скажешь. Ну, давай, давай, не стой.

Надя обернулась. Посмотрела на соседку: крошечную, морщинистую, с тонкими губами и глазами, в которых стояла такая свирепая нежность, что у Нади перехватило горло.

— Галина Петровна, зачем вы?