Она планировала начать новую жизнь, но один конверт изменил всё

Ты мне жена. Перед законом, перед людьми. Я тебя найду, Надя. Ты сама знаешь, что найду».

Руки задрожали. Он и правда мог найти. Борис был упрямый, цепкий, методичный. Он мог позвонить Рите: та не знала адрес дома, но знала про наследство. Мог пойти к нотариусу, надавить, нагрубить, потребовать информацию. Мог подать заявление в полицию, сказать, что жена пропала. И его бы выслушали. Потому что на людях Борис Тихонов выглядел порядочным обеспокоенным мужем, а не тем, кем был на самом деле.

Надя спрятала телефон в сумку и заставила себя думать. Ей нужно было время — хотя бы неделя, чтобы разобраться с документами на дом, оформить все на себя окончательно, понять, что делать дальше. Неделя без Бориса. Неделя свободы.

Она позвонила Рите.

— Рита, послушай, — Надя старалась говорить спокойно. — Если тебе позвонит Борис и спросит, где я: ты ничего не знаешь. Ты не в курсе про наследство, не в курсе про дом. Вообще ничего.

На том конце повисла пауза.

— Надь, ты ушла от него?

— Да.

— Наконец-то! — сказала Рита с таким облегчением, будто с нее самой сняли груз. — Я молчу как рыба. Но, Надь, он же будет искать.

— Знаю.

— Может, тебе к адвокату сходить? У Мишиного друга жена — юрист, она по семейным делам работает. Хочешь, я узнаю?

— Узнай. Только Борису ни слова. Могила.

Рита отключилась. Надя сидела на табуретке у теплой печки и слушала, как потрескивают дрова. Телефон в сумке продолжал мигать. Она достала его, посмотрела: еще три сообщения от Бориса.

«Я поговорил с Галиной. Она сказала, ты уехала на такси. Куда, Надя? Я выясню. У меня есть способы».

И последнее, от которого Наде стало по-настоящему холодно:

«Я знаю, что тебе что-то досталось от тетки. Думаешь, я дурак? Я все это время ждал, когда ты оформишь. Половина этого — моя по закону. Я твой муж».

Надя перечитала. Выходит, Борис давно знал о наследстве. Ждал. Поэтому и не трогал ее последние недели, поэтому был подозрительно спокоен, даже ласков: приносил продукты, не проверял телефон, не устраивал допросы. Он выжидал, как паук, давал ей оформить все, чтобы потом забрать свою долю. «Половина моя по закону».

Надя не знала, правда ли это. Наследство, полученное в браке, делится или нет? Она понятия не имела. Двенадцать лет Борис держал ее в таком информационном вакууме, что она не знала элементарных вещей. Он платил за квартиру, он вел все дела, он решал, сколько денег давать ей на продукты. Она не знала, сколько он зарабатывает, какие у них счета, есть ли кредиты. Она была слепа и глуха так, как ему было удобно.

Но теперь Надя видела его игру целиком. Терпеливую, расчетливую, хладнокровную. И это открытие, что последние недели его доброта была спланированной, фальшивой, нацеленной на ее деньги, ударило больнее, чем любой его крик.

Она набрала еще одно сообщение:

«Борис, наследство — мое личное имущество. Я узнавала. При разводе не делится».

Она не знала, правда ли это, но написала уверенно. Блеф — единственное оружие, доступное ей сейчас. Ответ пришел через минуту:

«Какой развод, Надя? Ты в своем уме? Мы семья. Приезжай домой, и мы спокойно все обсудим. Я не враг тебе».

Не враг. Двенадцать лет «не враг». Человек, отрезавший ее от мира, превративший в обслугу и тень — не враг. И Надя знала, что если она сейчас ответит, он начнет новый круг: уговоры, обещания, клятвы. А потом угрозы, давление, шантаж. И она устанет, сдастся, вернется.

Надя удалила переписку, заблокировала номер и положила телефон на стол экраном вниз. В доме стало тепло. Печь загудела ровно, уютно. Надя подошла к окну. За стеклом — палисадник, забор, дорога, поле. Ни одного человека. Тихо, пусто, спокойно.

Она вернулась к столу, снова открыла тетрадь тети Зины и нашла последние страницы — те, которые не успела дочитать ночью. Там, на предпоследнем листе, мелким почерком был записан адрес. И имя: Настя Дроздова, урожденная Каштанова.

Тетя Зина нашла свою дочь и записала ее координаты. Но так и не решилась прийти. Надя провела пальцем по строчке. Настя Дроздова. Двоюродная сестра, о которой она не знала. Может быть, единственный человек на свете, связанный с ней кровью и тайной, способный понять то, что невозможно объяснить словами.

Надя оторвала клочок бумаги и переписала адрес.

Два дня Надя не выходила из дома. Топила печь, пила чай с вареньем из тетиных запасов, перечитывала тетрадь и разглядывала фотографии. Она привыкала к тишине, как человек привыкает к свету после долгой темноты: осторожно, щурясь, не веря до конца.

На третий день она поехала в поселок за продуктами. Маленький магазин на центральной улице, три ряда полок, пожилая продавщица за прилавком. Надя набрала хлеба, крупы, масла, яиц. Расплатилась и уже выходила, когда продавщица окликнула:

— Вы Зинина племянница, да?

Надя обернулась.

— Здесь все всё знают, — женщина улыбнулась. — Зина про вас рассказывала. Говорила, приедет Надя, когда время придет. Мы-то думали, она шутит.

— Не шутила, — сказала Надя и вышла, чувствуя на спине чужой любопытный взгляд.

Вечером она долго сидела с клочком бумаги, на котором был записан адрес Насти Дроздовой. Адрес оказался в том же пригороде, только в другом поселке, километрах в двадцати отсюда. Совсем рядом. Тетя Зина поселилась вблизи дочери. Не с ней, не рядом, а именно вблизи. На расстоянии одной поездки на автобусе. Достаточно близко, чтобы знать, что дочь жива и здорова. Достаточно далеко, чтобы не разрушить ее жизнь.

Надя думала об этом и не могла решить, что это: мудрость или трусость? Любовь или предательство? И то, и другое, наверное.

На четвертый день позвонила Рита.

— Надь, плохие новости. Борис приходил к нам.

Надя села. Ноги ослабли мгновенно.

— Когда?