Она планировала начать новую жизнь, но один конверт изменил всё

И тут Надя поняла, что никакого плана у нее нет. Ни заготовленных фраз, ни продуманных объяснений. Она стояла перед чужой калиткой с тетрадью в сумке и лицом, на котором, наверное, было написано все: и страх, и отчаяние, и абсурдная надежда.

— Меня зовут Надя. Надя Тихонова. Я… Мне нужно с вами поговорить. Это касается вашей семьи.

Настя чуть нахмурилась, но не закрылась, не отступила. Может быть, ей было просто любопытно. Может быть, в ее жизни редко происходило что-то необычное.

— Заходите, — сказала она просто. — Я как раз пироги поставила, чайник горячий.

Кухня у Насти была маленькая, светлая, заставленная вазочками и магнитами на холодильнике. Пахло тестом и корицей. На стене детские рисунки, приколотые кнопками: солнце, дом, человечки с растопыренными пальцами. Надя села за стол, приняла чашку чая и обхватила ее ладонями, грея озябшие пальцы.

— Так что за дело? — Настя села напротив, сложив руки перед собой. Руки крепкие, широкие, рабочие. Совсем не похожие на тонкие пальцы тети Зины.

Надя достала из сумки тетрадь. Положила на стол. Потом фотографию: молодая Зина с младенцем.

— Настя, вы знаете, что вас удочерили?

Лицо Насти изменилось мгновенно. Не испуг — что-то более глубокое, более давнее. Она посмотрела на фотографию, потом на Надю, потом снова на фотографию.

— Знаю, — сказала она тихо. — Мама… Приемная мама рассказала. Когда мне было 16. Я тогда сильно болела, долго лежала в больнице, нужна была кровь для переливания, и выяснилось, что группа не совпадает ни с маминой, ни с папиной. Мама расплакалась и все рассказала. Что меня забрали у молодой женщины, которая не могла меня содержать.

— Эта женщина — моя тетя, — сказала Надя. — Зинаида Павловна Кравец. Она умерла три недели назад.

Настя молчала долго. Смотрела на фотографию, водила пальцем по краю снимка. Потом подняла глаза — сухие, но с такой глубиной, что Надя отвела взгляд.

— Я ее искала, — сказала Настя. — Когда мне было 20, я ходила в архив. Нашла свидетельство о рождении, настоящее, первое. Там было имя: Каштанова Анастасия Вадимовна. Мать — Кравец Зинаида Павловна. Отец — Каштанов Вадим Андреевич. Я пыталась найти мать, но адрес был старый, квартира давно продана. Дальше след обрывался. Потом я вышла замуж. Родила Степку, закрутилась. И перестала искать. Решила, что если она хотела, сама бы нашла.

— Она нашла, — сказала Надя и открыла тетрадь на последних страницах. — Вот, читайте. Она знала, где вы живете. Знала про мужа, про сына. Но не посмела прийти.

Настя читала медленно, шевеля губами. Надя пила чай и смотрела в окно. Во дворе соседского дома мальчишки гоняли мяч, перекрикиваясь звонкими голосами.

— Она жила в двадцати километрах… — Настя подняла голову. Голос был хриплый. — Двадцать километров, полчаса на автобусе. И ни разу. Ни одного раза.

— Она боялась вам навредить.

— Навредить? — Настя встала, прошлась по кухне, скрестив руки на груди. — Я много лет жила с дырой внутри. С вопросом, на который не было ответа. Почему она меня отдала? Что со мной было не так? Что я сделала? Мне было восемь месяцев, я даже ходить не умела, а она от меня отказалась.

— Не отказалась, — Надя говорила тихо, но твердо. — Ее заставили. Мать — моя бабушка — поставила условия. Либо ребенок, либо крыша над головой. Зина была одна, без денег, без работы. Ваш отец, Вадим, погиб за несколько месяцев до этого.

Настя остановилась у окна. Стояла спиной к Наде, и плечи ее мелко вздрагивали.

— Отец погиб, — повторила она. — А мне даже этого никто не сказал. Приемные родители не знали подробностей. Мама только сказала: «Твоя родная мать была молодая и бедная» — вот и все.

— Она была молодая, бедная и сломленная, — сказала Надя. — Но она вас любила. Всю жизнь. Вот этот дом, в котором я сейчас живу, она купила его, чтобы быть ближе к вам. Она ходила мимо вашего забора и смотрела, как Степа играет во дворе. Она знала, что у него день рождения в марте. Это написано в тетради.

Настя обернулась. По щекам текли слезы, но лицо было не плачущим — злым.

— Она могла просто постучать в дверь. Просто сказать: «Я твоя мать». Одно слово. Одно движение. Я бы впустила. Я бы…

Голос сорвался. Настя села обратно за стол, закрыла лицо руками. Надя не утешала. Не говорила «все будет хорошо» — глупые, пустые слова, которые ничего не значат. Она просто сидела рядом и ждала. Умение ждать молча — единственное полезное, чему научил ее Борис.

Через несколько минут Настя убрала руки от лица. Глаза покрасневшие, но взгляд ясный, прямой.

— А вы, Надя, вы зачем приехали? Просто рассказать?

— Я приехала, потому что мне больше не к кому идти. Тетя Зина оставила мне дом. И вашу историю. Мне кажется, она хотела, чтобы мы нашли друг друга.

Настя долго смотрела на нее, потом перевела взгляд на фотографию: молодая женщина с младенцем, счастливая и обреченная одновременно.

— Пироги подгорят, — сказала она вдруг и встала.

Открыла духовку, достала противень. По кухне поплыл запах яблочной начинки. Настя поставила противень на стол, разрезала пирог, положила кусок перед Надей.

— Ешьте. Потом поговорим.

Они проговорили до вечера. Настя рассказывала о себе коротко, без жалоб, но Надя слышала между строк то, что не было произнесено. Приемные родители были людьми неплохими, но сдержанными. Отец — инженер на заводе, мать — медсестра. Любили по-своему: ровно, без лишних нежностей. Настя выросла послушной, тихой девочкой, которая рано научилась не задавать вопросов и не требовать лишнего.

— Когда мама рассказала про удочерение, я неделю не разговаривала с ней, — Настя разливала уже третий чайник. — Потом простила. А что делать?