Она планировала начать новую жизнь, но один конверт изменил всё

Они меня вырастили, кормили, одевали. Не били, не обижали. Просто… не было тепла. Знаете, как бывает: вроде все есть, а внутри холодно. Зимой натопишь дом, а сквозняк все равно откуда-то тянет.

Надя знала. Только у нее этот сквозняк назывался Борис.

— Муж мой, Толя, хороший, — продолжала Настя. — Работает на стройке, руки золотые. Не пьет, не гуляет. Степку любит, они вместе рыбачат, модельки собирают. Толя простой. С ним спокойно.

Она сказала «спокойно» так, будто это слово вмещало в себя все счастье мира. Надя подумала, что для женщины, выросшей без настоящей матери, спокойствие и правда было счастьем. Не страсть, не восторг, а именно спокойствие. Уверенность, что завтра будет похоже на сегодня, и это хорошо.

— А у вас, Надя, муж, дети?

— Муж. Детей нет. Он не хотел.

Надя сказала это так буднично, что Настя не сразу уловила тяжесть за словами. Потом посмотрела внимательнее на Надины руки, сжатые вокруг чашки, на тени под глазами, на привычку вздрагивать при резких звуках, и поняла. Женщины, пережившие нелюбовь, узнают друг друга без слов. По мелочам, по жестам, по тому, как человек занимает пространство — съежившись, стараясь быть меньше.

— Вы от него ушли, — сказала Настя. Не вопрос — утверждение.

— Пять дней назад.

— Правильно сделали.

Они помолчали. За окном начало темнеть. Из школы вернулся Степа — худой мальчишка лет восьми, вихрастый, с расцарапанными коленками. Увидел чужую тетю за столом, застеснялся, буркнул «здрасьте» и убежал в свою комнату. Настя крикнула ему вслед, чтобы мыл руки, и повернулась к Наде.

— Покажите еще раз ту фотографию. Где она молодая.

Надя достала снимок. Настя взяла его и долго рассматривала, поднеся близко к лицу.

— У нее мои глаза, — сказала она наконец. — Или у меня ее. Мама… Приемная мама всегда говорила, что я ни на кого в семье не похожа. Теперь понятно почему.

— У вас ее улыбка, — сказала Надя. — Я помню тетю Зину в детстве. Она редко улыбалась, но когда улыбалась — вот точно так, как вы сейчас.

Настя положила фотографию на стол, разгладила ладонью.

— Можно я оставлю ее себе?

— Конечно. Она ваша мать. Все это ваше.

— Нет, — Настя покачала головой. — Дом, деньги — это она оставила вам, Надя. Значит, так хотела. Я не буду претендовать, даже не думайте.

Надя не думала. Ей и в голову не приходило, что Настя может потребовать долю наследства. Но теперь, когда Настя сама это сказала, на душе стало легче: одним грузом меньше.

Вечером вернулся Толя — крупный медлительный мужчина с обветренным лицом и тихим голосом. Пожал Наде руку, кивнул, сел за стол.

Настя коротко объяснила:

— Это Надя, родственница, приехала по семейному делу.

Толя не стал расспрашивать, принял как данность, поужинал и ушел в комнату к Степе помогать с уроками. Простой человек. С ним спокойно.

Настя вызвалась проводить Надю до остановки. Шли молча по темной улице, под фонарями, которые горели через один. Воздух пах дымом и близкими заморозками.

— Настя, — Надя остановилась. — Тот человек, который написал мне письмо и подбросил его в ящик… Кто это может быть? В письме сказано, что он знал Зину лучше всех. Но не подписался.

Настя задумалась.

— У мамы… У Зины были друзья? Знакомые?