Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все
Они пригласили её на встречу выпускников спустя двадцать пять лет с одной единственной целью – от души посмеяться. Бывшая королева класса уже приготовила яд для «серой мышки», которую когда-то с позором выжили из школы. Все ждали увидеть сломленную жизнью неудачницу, готовую терпеть насмешки.
Но когда двери ресторана распахнулись, в зале повисла мёртвая тишина, а заготовленные колкости застряли в горле.
В тот памятный вечер воздух пах надвигающейся грозой и дешёвым лаком для волос «Прелесть». Этот запах, сладковатый и удушливый, навсегда въелся в память Антонины Верещагиной. Он смешался с ощущением колючего фатина на талии и предчувствием беды, которое она по молодости и неопытности приняла за волнение перед новой жизнью.
Двадцать первое июня 1990 года стало днем, когда детство официально закончилось, но взрослая жизнь ещё не успела предъявить свой суровый счёт. Тоня стояла у огромного, во всю стену, зеркала в школьном вестибюле. Стекло было старым, с мутными пятнами амальгамы по краям, и отражение в нём казалось зыбким, словно подёрнутым рябью воды.
Она поправила выбившуюся из прически непослушную прядь. Всю ночь они с бабушкой крутили эти локоны на тряпочки, смоченные сахарной водой, чтобы сэкономить дефицитный лак. Платье тоже было их маленькой, но гордой победой над эпохой тотального дефицита.
Перешитое из бабушкиного свадебного наряда, дополненное газовой тканью, которую удалось достать через знакомую кладовщицу универмага, оно сидело на Тоне идеально. Белое, целомудренное, но подчёркивающее тонкую, как ивовый прутик, фигуру. «Ну, прям Наташа Ростова, только с рабочей окраины», — раздался за спиной насмешливый голос.
Тоня не обернулась, так как ей не нужно было видеть говорившую, чтобы узнать Ингу Бельскую. Инга всегда пахла иначе, не советской парикмахерской, а приторной тяжёлой сладостью заграничных духов, которые отец привёз ей из командировки в Болгарию. В зеркале возник силуэт Инги, облаченной в ярко-синее платье с люрексом, кричащее о достатке семьи.
Широкие плечи, начёс, который делал её голову непропорционально большой, и массивные золотые серьги, оттягивающие мочки ушей. Инга была красива той агрессивной, хищной красотой, которая входила в моду вместе с кооперативными ларьками и малиновыми пиджаками. «Платье бабушкино?» — Инга провела пальцем с длинным перламутровым ногтем по плечу Тони.
«Смотри, не рассыпься, антиквариат. Андрей такое старье не любит, ему нужно что-то современное, яркое». Тоня мягко, но решительно отвела её руку и спокойно ответила: «Андрей любит меня, Инга, а не то, во что я одета».
«Любит», – фыркнула Бельская, поправляя золотую цепочку на шее. «Любовь, Тонечка, – это валюта, которая быстро обесценивается, как наши купоны, особенно когда рядом появляется кто-то более платёжеспособный». Инга развернулась на высоких каблуках и поплыла в сторону актового зала, откуда уже доносились первые аккорды популярной песни группы «Мираж».
Тоня глубоко вздохнула, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Ей не хотелось верить яду, который сочился из уст бывшей подруги. Сегодня был её вечер, их с Андреем вечер, и никто не мог его испортить. В актовом зале было невыносимо душно.
Окна, заклеенные на зиму бумажными лентами, так и не открыли полностью, и запах разгорячённых тел, парфюма и плавящегося воска от свечей создавал густую, почти осязаемую атмосферу. Родительский комитет расстарался на славу, демонстрируя возможности. Столы, сдвинутые буквой «П», ломились от деликатесов, добытых по блату.
Твёрдая колбаса, нарезанная толстыми ломтями, бутерброды со шпротами, салат оливье в хрустальных вазах, дефицитная фанта, оранжевая и химически яркая. Для 1990 года это был настоящий пир во время чумы, демонстрация родительских связей и достатка. Андрей Горский ждал её у колонны, высокий, широкоплечий, в светло-сером костюме.
Костюм сидел на нём как влитой, подчеркивая статус сына директора завода, «золотого мальчика» класса и надежды школы. Он улыбнулся, увидев Тоню, и эта улыбка, открытая и тёплая, мгновенно растопила ледяной комок, поселившийся у неё в груди после разговора с Ингой. «Ты самая красивая», – шепнул он, беря её за руку своей горячей и сухой ладонью.
«Я уже думал, ты сбежала». «От тебя сбежишь», – улыбнулась Тоня, чувствуя, как краска заливает щёки. «Отец здесь?»
