Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все

Тишина стала звенящей, было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

И в этой тишине раздался звонкий уверенный голос Инги. «Андрей Борисович, да зачем милицию? Мы же все свои. Может, кто-то пошутил или случайно взял? Давайте просто посмотрим сумки тех, кто сидел рядом с пиджаком». Взгляды тридцати человек скрестились на стуле, где висел пиджак Андрея, и на соседнем стуле, где висел маленький расшитый бисером ридикюль Тони.

«Тоня?» Андрей посмотрел на неё, и у его взгляда не было обвинения, только растерянность и мольба «Скажи, что это не ты». «Я… Я не брала», — прошептала Тоня, чувствуя, как горло перехватило спазмом. «Андрей, ты же знаешь…».

«Если не брала, покажи сумочку», — предложила Инга, подходя ближе. «Чего тебе бояться? Покажешь, и все успокоится. Правда, Андрей?» Андрей молчал, он смотрел то на отца, багровеющего от гнева, то на Тоню. Ему было страшно не за деньги, а за скандал, за репутацию, за то, что подумают люди.

Тоня дрожащими руками взяла сумочку, зная, что там ничего нет. Только носовой платок, помада и ключи от дома. Она расщелкнула замок и перевернула ридикюль над столом. На белую скатерть прямо в тарелку с нетронутым хлебом выпали помада, ключи и свернутая в трубочку темно-зеленая купюра.

Время остановилось, Тоня смотрела на деньги, как на ядовитую змею. Она физически ощутила, как мир вокруг рушится, распадаясь на мелкие острые осколки. «Вот видите», — торжествующе воскликнула Инга. «Я же говорила, тихушница наша. Нищета, вот и позарилась».

«Это не моё», — голос Тони сорвался на визг. «Я не знаю, как это там оказалось. Андрей…» Она посмотрела на него, ожидая, что сейчас он подойдет, возьмет её за руку, скажет всем, что это ошибка, чья-то злая шутка. Он же знал её, знал, что она скорее умрет от голода, чем возьмёт чужое.

Андрей сделал шаг вперёд, он смотрел на деньги, потом на Тоню. В его глазах боролись любовь и страх: страх быть опозоренным, страх пойти против мнения стаи. Отец положил тяжёлую руку ему на плечо. «Вот, значит, как», — пророкотал отец, «пригрели змею. Мы к ней со всей душой, в дом пускали. Забирай деньги, сынок, и пойдём».

«Не о чём тут говорить. Воровка, она и есть воровка». Андрей тихо позвал Тоню, но тут же отвёл глаза. Медленно, словно во сне, он подошёл к столу, брезгливо двумя пальцами взял купюру. Он не посмотрел на Тоню, он смотрел в пол на свои начищенные туфли.

«Зачем ты так, Тонь?» — глухо спросил он. «Попросила бы, я бы и так дал». Эта фраза ударила больнее пощёчины. Он поверил сразу, безоговорочно, просто потому что улика лежала на столе. Вся их любовь, все клятвы, все мечты — всё это рассыпалось в прах перед одной зелёной бумажкой.

«Я не брала», — повторила она, но теперь уже твёрдо глядя ему в переносицу. «И никогда не забуду, как ты сейчас промолчал». Вокруг гудел улей: «Позор», «как не стыдно», «в тихом омуте» — долетало до неё со всех сторон. Мама Инги, полная женщина в золоте, громко возмущалась, требуя вызвать милицию и написать характеристику в институт, чтобы таких туда не брали.

Тоня не стала ждать, она развернулась и пошла к выходу. Спина горела, словно её хлистали крапивой, каждый шаг давался с трудом, ноги в новых туфлях налились свинцом. Ей казалось, что она идёт сквозь строй, и каждый плюёт ей вслед. Она выбежала на крыльцо школы, где уже начался ливень.

Небо разверзлось, смывая пыль, духоту и фальшивый блеск выпускного вечера. Тоня не стала искать зонт, она побежала прямо по лужам, не разбирая дороги. Белое платье, плод бессонных ночей бабушки, мгновенно промокло и прилипло к телу, превратившись в грязную тряпку. Прическа опала, локоны повисли жалкими сосульками.

Холодные струи воды смешивались с горячими слезами, которые текли по её лицу сплошным потоком. Она бежала мимо знакомых дворов, мимо песочницы, где они с Андреем когда-то строили замки, мимо скамейки, где случился их первый поцелуй. Всё это теперь казалось декорацией к чужому, злому спектаклю.

Задыхаясь, Тоня влетела в подъезд своей хрущевки, где темнота и запах кошек показались ей спасением. Она прислонилась к холодной облупленной стене и сползла вниз, прямо на грязный бетонный пол. Внутри неё что-то умерло — та наивная, верящая в чудо девочка, которая ещё утром крутилась перед зеркалом, исчезла.

Осталась только боль — острая, пульсирующая боль предательства, которая не отпускала ни на секунду. Она смотрела на свои руки, перепачканные уличной грязью, на безымянном пальце остался след от чернил, которыми она писала Андрею записку на последнем уроке. «Ненавижу», — прошептала она в пустоту подъезда. «Ненавижу вас всех».

Но где-то в глубине души, под слоем обиды и ярости, тлел уголёк понимания. Она ненавидит не их, она ненавидит свою беспомощность. И в этот момент, сидя на холодном полу, дрожа от сырости и унижения, Антонина Верещагина дала себе слово, что никогда больше не будет жертвой.

Она никогда больше не позволит никому смотреть на себя свысока, и она никогда, слышите, никогда не простит Андрея Горского. За окном подъезда гремел гром, раскатываясь над городом, который засыпал в одной эпохе, а просыпаться готовился уже в совсем другой. Девяностые навалились на город, как пьяный медведь: тяжело, страшно и непредсказуемо…