Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все

Страна, ещё вчера казавшаяся нерушимым монолитом, рассыпалась в крошево, оставляя людей один на один с пугающей свободой и пустыми прилавками. Зима 1992 года была особенно лютой. Ветер, пропитанный гарью от мусорных баков, которые жгли прямо во дворах, гулял по коридорам городской больницы номер 4, выдувая остатки тепла из рассохшихся рам.

Тоня отжала тяжёлую серую от времени тряпку в оцинкованное ведро. Вода была ледяной, горячую отключили ещё неделю назад из-за аварии на теплотрассе. Кожа на её руках, когда-то нежная, теперь покраснела и покрылась мелкими трещинками, которые саднили от хлорки. «Верещагина, а ты чего копаешься?» — крикнула старшая медсестра, полная женщина в застиранном халате, проходя мимо поста.

«В третьей палате у инсультника судно вынести надо. И учебники свои убери с подоконника. Главврач увидит — вылетишь. Санитарка должна мыть, а не анатомию зубрить». Тоня молча кивнула, так как она научилась молчать. Те слова, что она хотела выкрикнуть миру два года назад, перегорели, оставив внутри твёрдый как антрацит стержень.

Днём она училась в мединституте, жадно впитывая каждое слово лекторов, а ночами драила больничные полы и меняла бельё тяжёлым неподвижным пациентам. Она подошла к подоконнику, где лежал потрёпанный атлас Синельникова — это была её библия, её пропуск в другую жизнь. Страницы пахли старой бумагой и типографской краской, и это был запах надежды.

Тоня спрятала книгу в сумку, рядом с куском чёрствого хлеба и картошкой в мундирах, её обедом, ужином и завтраком. В больничном коридоре работал телевизор, на экране мелькали кадры новостей: танки, митинги, люди с клетчатыми сумками-челноками. И реклама — яркая, наглая, обещающая райское наслаждение от шоколадного батончика или финансовую свободу от покупки акций.

Тоня на секунду замерла: на экране появился репортаж с открытия нового казино. В центре кадра в окружении длинноногих девиц стоял Андрей. Он изменился, раздобрел, отрастил небольшие усы, которые делали его лицо надменным. На нём был тот самый малиновый пиджак, ставший униформой новых хозяев жизни.

Он смеялся, держа в руке бокал с шампанским, и этот смех, беззвучный из-за плохого динамика телевизора, показался Тоне оскалом. «Красивый мужик», – вздохнула санитарка тётя Маша, опираясь на швабру. «Бандит, поди, или банкир, сейчас не разберёшь. Говорят, они деньги в коробках из-под ксероксов носят».

«Обычный», – сухо бросила Тоня, подхватывая ведро. Вода блеснула на стоптанной кроссовке. «Гнилой только». Она не испытывала ни ревности, ни боли, только холодное клиническое отвращение, как при виде запущенной гангрены. Она знала, чтобы выжить, нужно ампутировать прошлое целиком, без наркоза.

Андрей Горский щёлкнул зажигалкой Zippo, прикуривая длинную американскую сигарету. Огонёк осветил салон его нового джипа Grand Cherokee. Кожаные сиденья скрипнули, когда он поудобнее устроился за рулём, в салоне пахло дорогой кожей и ментолом. На дворе стоял август 1998 года, жара оплавила асфальт Киева, но Андрея знобило.

Пейджер на поясе пискнул в третий раз за пять минут. Он знал, кто это: кредиторы, или, как их называли теперь, партнёры. Кризис, грянувший пару дней назад, обрушил всё. Курс доллара взлетел в небеса, превратив его долги в астрономическую сумму, которую не смог бы покрыть даже его отец, давно отправленный на пенсию и доживающий век на даче.

«Андрюша, ну чего ты такой кислый?» – капризно протянула блондинка на пассажирском сиденье. Её звали Вика или Вероника, он точно не помнил. Она была очередной мисс чего-то там, с ногами от ушей и пустыми глазами куклы Барби. «Поехали в клуб, я хочу танцевать, и ты обещал мне шубу». Андрей посмотрел на неё, вспомнил Тоню.

В последнее время он часто её вспоминал, не ту, измождённую в старых кроссовках, которую он пару раз мельком видел на остановке и трусливо давил на газ, чтобы не встретиться взглядами. А ту, с выпускного, чистую, настоящую. Он знал, что она не крала те деньги, Инга проболталась по пьяни ещё в девяносто первом на какой-то вечеринке.

Она сказала со смехом: «А ловко я эту святошу уделала, да?» Андрей тогда промолчал, ему было стыдно, но стыд этот был мелким, трусливым. Он уже тогда привык к комфорту, к лёгким деньгам, к статусу, и признать ошибку означало разрушить свой образ победителя. «Заткнись», – тихо сказал он Вике.

«Что?» Она округлила глаза, густо обведённые чёрным карандашом. «Ты как со мной разговариваешь? Я сейчас выйду». «Вали», – Андрей разблокировал дверь. «Вали отсюда, пешком дойдёшь». Вика, опешив, выскочила из машины, хлопнув дверью так, что джип качнулся. Андрей остался один.

В бардачке лежал пистолет, в багажнике спортивная сумка с остатками наличности, которую он успел выдернуть из банка. Нужно было ехать, скрыться, переждать, залечь на дно где-нибудь в области. Он рванул с места, вдавив педаль газа в пол, и мощный мотор взревел. Скорость давала иллюзию контроля: сто, сто двадцать, сто сорок.

Мимо проносились серые коробки домов, рекламные щиты, ларьки. На проспекте Победы загорелся жёлтый, и Андрей решил проскочить. Он всегда проскакивал, вся его жизнь последние восемь лет была сплошным проскакиванием на жёлтый свет. Удар был страшным: чёрный Гелендваген, вылетевший наперерез на красный, не стал тормозить.

У тех ребят тоже были нервы на пределе, и они тоже считали себя хозяевами жизни. Джип Андрея закрутило, как детскую юлу, мир перевернулся, асфальт поменялся местами с небом. Раздался скрежет металла, а металл звучал, как вопль умирающего зверя. Стёкла брызнули в салон тысячами алмазных крошек, впиваясь в лицо и руки.

Удар о столб, и наступила тишина. Андрей попытался вздохнуть, но лёгкие наполнились чем-то горячим и вязким. Он хотел пошевелить ногами, нажать на тормоз, выйти, но ног не было. То есть они были, он видел свои брюки, зажатые искорёженной приборной панелью, но он их не чувствовал.

Ни боли, ни тепла, ни холода — ничего ниже пояса, только пустота. В ушах звенело, и сквозь разбитое лобовое стекло он видел, как из чёрного Гелендвагена вышли двое крепких парней. Они подошли к его машине, заглянули внутрь. «Готов, кажись», — равнодушно сказал один, сплюнув на асфальт.

«Забирай сумку, Серый. Он с кассы ехал, наводка верная была». Андрей хотел закричать, позвать на помощь, сказать, что он жив, но изо рта вырвался только кровавый кашель. Чьи-то руки пошарили в салоне, выдернули сумку с заднего сидения. «А мобилу?» – спросил второй голос.

«Отставь, менты скоро будут, валим», – визг шин. И снова тишина, нарушаемая только шипением пробитого радиатора и далёким нарастающим воем сирены. Андрей смотрел в небо, оно было высоким, равнодушным, августовским. По нему плыло облако, похожее на белое платье, и темнота накрыла его мягким, душным одеялом.

Пробуждение было долгим и мучительным. Сначала вернулись запахи, лекарства, хлорка, варёная капуста. Потом звуки: шарканье тапочек, кашель, звон стекла. Андрей открыл глаза и увидел белый потолок с жёлтыми разводами от протечек и лампочку без плафона. Он лежал на жёсткой кровати с панцирной сеткой, которая провисала почти до пола.

«Очнулся коммерсант», — раздался хриплый голос с соседней койки. Андрей с трудом повернул голову, рядом лежал старик с загипсованной ногой, подвешенный на вытяжку. «Где я?» — губы Андрея потрескались, язык едва ворочался. «В травматологии, городская больница. Тебя милиция привезла, неделю в реанимации валялся».

«Думали, всё, отбегался. Но живучий ты». Андрей попытался сесть, тело отозвалось дикой болью в ребрах и голове, но ноги… ноги по-прежнему молчали. Это было страшнее боли, это была тишина, кричащая о конце. Дверь палаты открылась, и вошла медсестра, молоденькая и уставшая, а за ней Вика.

Андрей дёрнулся, в его сердце вспыхнула искра надежды: она пришла, не бросила. Вика выглядела неуместно в этой убогой палате со своей норковой накидкой, несмотря на сентябрь, и ярким макияжем. Она брезгливо морщила нос. «Вика», – прошептал Андрей. Она подошла ближе, но не села на край кровати, осталась стоять, прижимая грудью сумочку.

«Привет». Её голос был сухим, как осенняя листва. «Я принесла тебе вещи и документы». Она положила на тумбочку пакет. «Врачи говорят, у тебя позвоночник… того… сломан. Говорят, ходить ты вряд ли будешь. Инвалидное кресло. Навсегда». Слова падали, как камни в колодец. Бултых. Бултых.

«Я… я поправлюсь», – прохрипел Андрей. «Денег заплатим, в Германию поедем». Вика горько усмехнулась. «Таких денег, Андрей, у тебя уже нет. Джип в смятку, квартиру банк забирает за долги, счета арестованы. Твои друзья уже всё растащили, пока ты в коме лежал. Ты – банкрот. И калека».

Она поправила прическу, глядя в свое отражение в оконном стекле. «Я молодая, Андрей, я жить хочу. А горшки выносить за тобой…