Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все

Мне в институте сказали, без вариантов». «Я не шучу», — Тоня подошла ближе, глядя на него поверх очков. «Шанс есть, один из десяти. Операция сложная, длиться будет часов восемь, придётся ломать сросшиеся позвонки, ставить импланты, чистить канал».

«Риск остаться овощем огромный, риск умереть на столе тоже есть». «А если получится?», — спросил он, голос его дрогнул. «Если получится», — Тоня сделала паузу, — «через год при адской работе над собой вы сможете ходить. С тростью, хромая, но на своих двоих». В комнате повисла тишина, слышно было, как за окном гудит сирена скорой помощи.

Андрей смотрел на неё, пытаясь найти подвох. «Сколько?», — спросил он хрипло, — «у меня денег нет, пенсия копейки». «Госпрограмма покрывает всё», — отрезала Тоня, — «от вас требуется только согласие. И подписка о том, что вы предупреждены о рисках». Андрей опустил голову, и его плечи, острые под тонкой майкой, задрожали.

«Зачем вам это?», — спросил он, глядя в пол. «Возиться с калекой, статистику портить». Тоня посмотрела на его сгорбленную фигуру и захотелось сказать «За тем, что я не ты, за тем, что я не предаю». Но она сказала другое: «Это моя работа, я беру сложные случаи, чтобы доказать самой себе, что могу».

Она взяла со стола бланк согласия и ручку. «Решайте сейчас, у меня операционный график расписан на месяц вперёд. Если берём вас, то послезавтра утром операция, после получения результатов анализов». Андрей медленно протянул руку, его пальцы дрожали, когда он брал ручку. Он подписал бумагу размашисто, коряво, совсем не так уверенно, как когда-то расписывался в школьном журнале.

«Спасибо», — буркнул он, не глядя на неё. «Не за что пока», — холодно ответила Тоня. «Готовьте пациента к премедикации, анализы по срочному, МРТ повторить с контрастом». Она вышла из смотровой, не оглядываясь, и в коридоре прислонилась спиной к прохладной стене, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле.

Она только что подписалась на самую рискованную операцию в своей карьере и на самую мучительную пытку — спасать человека, которого ненавидела половину жизни. Мимо проходил заведующий отделением, седовласый профессор. «Антонина Павловна?» Он остановился. «Вы взяли того парня с травмой, Горского?»

«Взяла, Виктор Сергеевич». «Зря», — профессор покачал головой, «безнадёга. Только время потеряете и нервы. Там же спинной мозг в труху». «Там компрессия», — упрямо возразила Тоня. «Я видела рефлекс, я смогу его поднять». «Ну-ну», — усмехнулся профессор, «гордыня, Антонина, грех. Не боитесь, что не выдержит он? Сердце-то у него изношено, видно же, пил, курил».

«Выдержит», — тихо сказала Тоня, глядя вслед удаляющейся каталке с Андреем. «Он мне слишком много должен, чтобы просто так умереть». Вечером, сидя в своём пустом, идеально обставленном кабинете, она думала о том, что послезавтра вскроет его спину. Она будет держать в руках его жизнь, его позвоночник, его нервы, его будущее.

И она сделает всё идеально. Не ради него, а ради той девочки в белом платье, которая стояла под дождём и обещала стать сильной. Операция была назначена на 8 утра, точка невозврата была пройдена. Операционная сияла холодным, безжалостным светом бестеневых ламп, этот свет не оставлял места теням, сомнениям и ошибкам.

Здесь существовала только диктатура стерильности и тихий ритмичный писк кардиомонитора, отсчитывающий секунды чужой жизни. Антонина стояла над столом уже шестой час, её спина одеревенела, ноги налились чугунной тяжестью, а под маской скопилась влага, затрудняя дыхание. Но руки, её драгоценный инструмент, оставались твёрдыми и абсолютно спокойными.

Она работала с микроскопом: в окулярах многократно увеличенное операционное поле выглядело как инопланетный ландшафт. Жемчужно-белая твёрдая мозговая оболочка, тончайшие сосуды, пульсирующие в такт сердцу, и сероватый, сдавленный костными обломками, спинной мозг. «Пинцет», — коротко бросила она. Медсестра вложила инструмент в её ладонь с хлопком, отработанным годами.

Тоня осторожно, миллиметр за миллиметром, отодвигала нервный корешок. Одно неверное движение, и Андрей навсегда лишится даже призрачного шанса встать. Одно дрожание пальцев, и он потеряет контроль над телом окончательно. В этот момент, глядя в микроскоп на обнажённый нерв человека, который когда-то разбил ей сердце, она не чувствовала ни любви, ни ненависти, только ледяную сосредоточенность.

Сейчас он был не Андреем Горским, предателем и первой любовью, а пациентом, сложной биологической конструкцией, которую нужно починить. «Кусачки Кэррисона», — потребовала она. Хруст кости прозвучал в тишине операционной неестественно громко. Она удаляла дужку позвонка, освобождая сдавленный канал.

Вот оно, место старой травмы: рубцы, спайки, застарелая гематома. Всё это время, семь долгих лет, его организм пытался залатать дыру. Но сделал только хуже, создав костный панцирь, душивший нервы. «Вижу пульсацию», — выдохнул ассистент, стоящий напротив. «Антонина Павловна», — он задышал. Спинной мозг расправился.

«Не сглазь», — буркнула Тоня, но внутри неё разлилась горячая волна триумфа. Это была победа, техническая, ювелирная победа над неизбежностью. Она начала устанавливать титановую конструкцию, винты и стержни, которые должны были стать новым каркасом для его сломанной жизни. Когда последний шов был наложен, Тоня отступила от стола.

Она стянула окровавленные перчатки, бросила их в таз и только сейчас почувствовала, как дрожат колени. «В реанимацию», — скомандовала она, срывая маску. Воздух операционной, пропитанный эфиром и озоном, показался ей сладким. «Я зайду к нему, когда проснётся». Пробуждение Андрея было тяжёлым, наркоз отступал неохотно, уступая место боли.

Боль была везде: она разрывала спину, стреляла в ноги, пульсировала в висках. Он застонал, пытаясь повернуться, но тело не слушалось. «Лежать смирно!» — резкий женский голос прорезал туман в голове. Андрей с трудом разлепил веки, над ним склонилась та самая докторша, в очках, с тугим пучком волос, в наглухо застёгнутом халате.

Лица он не видел, всё плыло, но голос… голос был стальным. «Где я?» — прохрипел он пересохшими губами. «В палате интенсивной терапии. Операция прошла успешно. Мы установили стабилизирующую систему, теперь всё зависит от вас». Она взяла его за запястье, проверяя пульс, её пальцы были прохладными и сухими.

«Больно», — выдохнул Андрей. «Сделайте укол». «Обезболивающее будет через два часа, терпите», — отрезала она. «Боль — это хорошо, значит, нервы оживают. Если болит ниже пояса, это подарок судьбы, а не наказание». Андрей закрыл глаза, ему казалось, что эта женщина — садистка.

В её голосе не было того сюсюканья, к которому он привык за годы болезни, когда сердобольные медсёстры жалели бедного мальчика. Эта врач разговаривала с ним, как с солдатом в окопе. «Пить». Она поднесла к его губам поилку. Вода была тёплая и отдавала пластиком, но показалась ему божественным нектаром.

«Слушайте меня внимательно, Горский», — сказала она, когда он напился. «Я сделала свою часть работы. Я собрала ваш позвоночник заново. Но ходить за вас я не буду. Завтра утром придёт инструктор ЛФК. Будет больно, страшно и тяжело. Если будете жалеть себя, останетесь в кресле. Вам ясно?»

«Да пошла ты», — прошептал он, проваливаясь в сон. «Вот и характер прорезался», — услышал он сквозь дрему её тихий и странно знакомый голос. «Злость — хорошее топливо. На нём далеко уедешь». Следующие три недели превратились для Андрея в персональный ад.

Каждое утро начиналось с того, что в палату входил инструктор, жилистый мужик по имени Сергей, и начинал экзекуцию: сгибание, разгибание, массаж, похожий на пытку, попытки сесть, попытки встать. Мышцы, атрофированные годами бездействия, выли от нагрузки. Пот заливал глаза, сердце колотилось как бешеное…