Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все

Андрей кричал, ругался, плакал от бессилия, но каждый раз, когда он готов был сдаться, в дверях появлялась она — доктор Верещагина. Она приходила на обход всегда в одно и то же время, никогда не улыбалась, смотрела на него поверх очков своим рентгеновским взглядом, от которого хотелось спрятаться под одеяло.

«Слабо, Горский», — говорила она, глядя, как он трясущимися руками пытается подтянуть себя на перекладине над кроватью. «Вы же мужик. В девяностые, говорят, бизнесом ворочали. Вся хватка вышла? Или вы только бумажками торговать умели, а своим телом управлять кишка тонка?» Эти слова жалили больнее, чем крапива.

«Да что вы знаете обо мне», — орал он в ответ, багровея от натуги. «Я всё потерял, всё! Легко вам здоровой учить калеку». «Я знаю, что жалость к себе — самый дешёвый наркотик», парировала она спокойно. «И самый разрушительный. Хотите, чтобы я вас пожалела, погладила по головке? Это в другом отделении, а здесь пашут».

Однажды на второй неделе его вывезли в зал лечебной физкультуры, там стояли брусья, две длинные параллельные жерди. «Вставай», — скомандовал инструктор, — «держись руками, переноси вес, ноги сами должны вспомнить». Андрей вцепился в брусья, он напряг все силы, пытаясь оторвать себя от коляски.

Тело казалось чужим, тяжёлым мешком с костями. Рывок. Ещё рывок. Он встал. Ноги дрожали крупной дрожью, колени подгибались. «Держись!», — крикнул инструктор. Но сил не хватило, правая нога подвернулась, и Андрей рухнул на маты с глухим стуком, а костыли разлетелись в стороны.

Боль и унижение накрыли его с головой. Он лежал на полу, уткнувшись лицом в пахнущий резиной мат и не хотел подниматься. «Пусть все видят. Пусть видят, что он ничтожество. Сломленный, жалкий инвалид». «Не помогайте ему», — раздался ледяной голос над головой. Андрей замер. Инструктор, уже бросившийся было к нему, остановился.

В дверях стояла Верещагина, руки в карманах халата, спина прямая, как струна. «Сергей, отойди. Пусть сам встаёт». «Антонина Павловна, он же упал». «Он не хрустальный. Если он сейчас не встанет сам, он не встанет никогда». Андрей поднял голову, он смотрел на неё снизу вверх. В её глазах не было злорадства, не было презрения.

Там было ожидание, жёсткое, требовательное ожидание. «Вы… вы монстр», — прохрипел он. «Возможно», — кивнула она, — «но монстры иногда полезнее добрых фей. Вставай, Андрей. Вставай, чёрт тебя дери. Или ты хочешь всю жизнь ползать и вспоминать, каким ты был крутым в девяносто восьмом?»

Внутри Андрея что-то щёлкнуло — ярость. Чистая, горячая ярость на эту женщину, на судьбу, на себя. Он зарычал, уперся руками в пол, мышцы спины, укреплённые титаном, напряглись. Он подтянул ноги, пот капал с носа на мат. Он схватился за нижнюю перекладину шведской стенки, подтянулся.

Перехватил руку выше, ещё выше. Колени дрожали, но держали. Он встал, шатаясь, держась за лестницу, но стоял. Верещагина смотрела на него, и на долю секунды, всего на мгновение, уголки её губ под медицинской маской дрогнули в подобии улыбки, не профессиональной, а человеческой, гордой.

«Молодец», – тихо сказала она. – «А теперь пять шагов вдоль брусьев. И не нойте». В этот момент, глядя на неё, Андрей почувствовал странный укол узнавания: этот наклон головы, эта манера прятать руки в карманы. Ведь он это видел. «Доктор», – начал он тяжело дыша, – «а мы с вами раньше не встречались?»

Тоня мгновенно надела маску безразличия. «У меня тысячи пациентов, Горский, все лица не запомнишь. Работайте ногами, левая отстаёт». Она развернулась и вышла из зала, но Андрей заметил, как напряглась её спина. Прошёл месяц, Андрей уже ходил с канадскими тростями, палками с подлокотниками.

Он хромал, быстро уставал, но это была ходьба, настоящая вертикальная жизнь. Он изменился, похудел, но это была не болезненная худоба, а жилистость. Лицо загорело, он часто сидел в больничном сквере, взгляд стал спокойнее. Выписку назначили на пятницу. Накануне вечером Андрей долго не мог уснуть, он думал о будущем.

Оно больше не пугало его чёрной дырой. Он знал, что найдёт работу, пусть не директором, пусть сторожем или диспетчером, но он выкарабкается. У него появился шанс, второй шанс, который ему подарила эта странная суровая женщина. Он хотел её поблагодарить по-настоящему. Денег у него не было, но он попросил соседку по палате, чья дочь работала флористом, купить букет.

Не роз, это пошло, он попросил купить полевых цветов: ромашки, васильки. Что-то простое и честное. Утром, собрав свою тощую сумку, он взял трость и букет, сердце колотилось, как перед первым свиданием. Он шёл по коридору к ординаторской, репетируя слова. Он хотел сказать ей, что она спасла не только его спину, но и душу.

Что она ангел, хоть и притворяется дьяволом. Дверь ординаторской была открыта. «Можно?» – спросил он, заглядывая внутрь. За столом сидел молодой врач, тот самый, что принимал его при поступлении, а Верещагиной не было. «А, Горский! Поздравляю с выпиской!» – улыбнулся ординатор.

«Бегаете уже? Отличный результат, фантастика». «А где Антонина Павловна?» – Андрей оглядел кабинет. Стол Верещагиной был пуст, идеально чист: ни бумаг, ни ручек, ни личных вещей. «Верещагина?» – ординатор удивился. «Так она в отпуске, с сегодняшнего дня. Улетела утром на конференцию, а потом у нее отгулы, месяца на два».

«Как улетела?» – Андрей опустил букет, цветы казалось сразу поникли. «Но она же… Она даже не попрощалась! Я хотел спасибо сказать». «Она не любит прощаний», – пожал плечами врач. «Странная она женщина. Гений, но замкнутая. Кстати, она вам просила передать…»

Ординатор порылся в ящике стола и достал белый конверт, запечатанный, без подписи. Андрей взял конверт дрожащей рукой. «Спасибо», – машинально сказал он и вышел в коридор. Он нашел пустую банкетку в конце коридора, у окна, сел, отложил трости и вскрыл конверт. Внутри лежал лист бумаги, вырванный из блокнота. И…