Она вошла в зал, и повисла тишина: преображение, которое шокировало все

Она же профессор, главврач клиники в Киеве!» Инга почувствовала, как внутри закипает желчь.

Её леопардовое платье вдруг показалось ей пошлым, а кольца – дешёвой бижутерией. Её триумф крали прямо на глазах. «Явилась!» – процедила она сквозь зубы, натягивая фальшивую улыбку. «Тонечка! Ну надо же, какие люди! А мы думали, ты всё ещё полы моешь. Проходи, садись. С краю!»

Тоня спокойно подошла к столу, она не стала отвечать на колкость, просто посмотрела на Ингу своим профессиональным сканирующим взглядом, от которого той стало неуютно, словно у неё расстегнулась молния на юбке. «Здравствуй, Инга. Ты не изменилась. Всё так же любишь яркие цвета». Вечер потёк своим чередом: тосты, воспоминания, пьяный смех.

Инга пыталась перетянуть внимание на себя, громко рассказывая небылицы о своей богемной жизни, но взгляды мужчин то и дело возвращались к Тоне. Она сидела прямо, пила минеральную воду и вежливо кивала, но в её глазах читалась лёгкая скука. Она переросла эту песочницу. «А помните выпускной!» – вдруг громко, с визгливыми нотками в голосе выкрикнула Инга.

Хмель ударил ей в голову, развязав язык и выпустив наружу старую злобу. «Как наша святоша Тонечка у Андрея баксы спёрла. Вот умора была». За столом повисла неловкая пауза. Ленка-бухгалтер толкнула Ингу локтем. «Ну зачем ты, Инга? Столько лет прошло». «А что?» – Инга вскочила, расплескав вино.

«Пусть все знают. Строит из себя интеллигенцию, а сама воровка. Клеймо-то никуда не денешь. Андрюша, бедный, из-за тебя тогда чуть с ума не сошёл. Хорошо, что бросил тебя сразу. Бог шельму метит». Тоня медленно поставила бокал на стол, её лицо осталось бесстрастным, но в глазах потемнело.

«Инга», – тихо сказала она, – «ты уверена, что хочешь обсудить это сейчас?» «Уверена», – взвизгнула Инга, – «пусть все видят, кто ты есть. Воровка». Двери ресторана снова открылись, и на пороге стоял мужчина. Высокий, седовласый, в тёмно-синем пальто. Он опирался на элегантную трость с серебряным набалдашником.

Его лицо было изрезано морщинами, но это были красивые морщины, следы опыта и характера. «Добрый вечер». Его голос, низкий и хриплый, перекрыл шум зала. «Андрей», – ахнула Ленка, – «Горский, живой». Андрей медленно прошёл в центр зала, стук его трости по паркету звучал как метроном, отсчитывающий секунды до приговора.

Он не смотрел на одноклассников, он смотрел на Тоню. В его взгляде было столько тепла и уважения, что у многих женщин защемило сердце. Тоня едва заметно кивнула ему. Андрей подошёл к столу, встал напротив Инги, и Бельская плюхнулась на стул, приоткрыв рот. «Андрюша», – залепетала она, пытаясь поправить прическу.

«А мы тут тебя вспоминали. Я как раз рассказывала, как это, как Тоня тебя обокрала, помнишь?» Андрей усмехнулся, улыбка вышла страшной. «Помню, Инга, я всё очень хорошо помню, каждый день помню». Он повернулся к залу, тридцать пар глаз смотрели на него. «Я пришёл сюда не пить водку и не вспоминать юность», – сказал он твёрдо.

«Я пришёл вернуть долг, долг чести». Он сунул руку во внутренний карман и достал сложенный лист бумаги, старый, пожелтевший. «В девяностом году на выпускном у меня пропали сто долларов. Их нашли в сумке у Тони, все, и я в том числе, назвали её воровкой». В зале стояла мёртвая тишина.

«Я был идиотом», – продолжил Андрей, и его голос дрогнул. «Слепым, самовлюблённым идиотом, который повёлся на дешёвый развод завистниц». Он повернулся к Тоне, подошёл к ней, тяжело опираясь на трость и, игнорируя боль в спине, опустился перед ней на одно колено, прямо на грязный ресторанный пол.

«Андрей, не надо», – тихо попросила Тоня, пытаясь его поднять. «Встань, тебе вредно». «Надо», – ответил он, глядя ей в глаза. «Антонина Павловна, Тонечка, прости меня, не за деньги, за то, что я поверил не тебе, а обстоятельствам, за то, что я был трусом». Он достал из кармана бархатную коробочку.

«Я знаю, что поздно, знаю, что я старый, больной калека, которого ты спасла из жалости. Но я люблю тебя, я любил тебя все эти годы, даже когда предавал». Тоня смотрела на него, и слёзы, которые она сдерживала четверть века, наконец прорвали плотину. Она сняла очки, потому что они запотели. «Встань, дурак», – сказала она сквозь слёзы, но в её голосе звучала нежность.

«Ты не калека, ты мой самый сложный пациент». Она протянула ему руку, и зал взорвался аплодисментами. Кто-то плакал, кто-то кричал горько. Только Инга сидела неподвижно, вокруг неё образовался вакуум. Люди отодвигали стулья и отворачивались, словно она была заразной. Её свита, Ленка и другие подхалимы, уже переметнулась в другую часть стола, обсуждая новости.

«Да пошли вы», – прошипела Инга. Она схватила сумочку и бросилась к выходу. Никто не попытался её остановить, никто даже не посмотрел ей вслед. Она выбежала на улицу в холодную осеннюю ночь, где дождь бил в лицо, размазывая тушь. Она попыталась вызвать такси, но на телефоне кончились деньги….