«Они будут умолять»: свекровь бросила больную мать ради моря, но не знала о тайнике под комодом

— Садись, — сказала она, указывая на край кровати узловатым пальцем. — Нам нужно поговорить. И тебе это не понравится, но ты должна знать правду.

Ярослава села, чувствуя себя так, будто провалилась в какой-то странный сон, из которого не получается проснуться.

— Два с половиной года, — начала бабушка, и ее голос звучал теперь твердо, с отчетливой хрипотцой, но без малейшей дрожи. — Два с половиной года я притворялась. Паралич, деменция, беспомощность. Все это был спектакль, Ярослава. Представление для одного зрителя, который того заслуживал.

— Как? Как это возможно?

— Да, три года назад у меня случился микроинсульт. Это правда, врать не буду. Но я восстановилась через полгода, полностью, до последнего пальца. А эта настойка — просто тонизирующее, чтобы прийти в себя после двух суток без воды. Без нее я бы еще сутки отлеживалась. Врач из частной клиники — хороший человек, я ему когда-то помогла выбраться из одной скверной истории — выписывал нужные справки и подтверждал диагноз для поликлиники. А я лежала и смотрела. Слушала каждое слово. Запоминала каждый взгляд, каждый жест.

— Но зачем? — прошептала Ярослава, и собственный голос показался ей чужим. — Зачем такое?

— Затем, что хотела знать правду, которую иначе не узнаешь. Кто будет обо мне заботиться, когда я стану по-настоящему беспомощной? Кто будет ждать моей смерти, чтобы наложить лапу на наследство, на квартиру, на все, что я копила всю жизнь?

Бабушка усмехнулась, и в этой усмешке было что-то страшное, что-то от зверя, который наконец вышел из засады.

— Теперь я знаю. И они об этом пожалеют.

— Эрик и Ангелина Даниловна… они ведь не знают, кто вы на самом деле, да? — вырвалось у Ярославы, хотя она сама не понимала, откуда взялся этот вопрос.

— Не имеют ни малейшего понятия, — подтвердила старуха, и ее глаза сверкнули в полутьме. — Мой дорогой внучок и его мамаша думают, что я выжившая из ума старуха, которая только и ждет, чтобы сдохнуть и освободить им жилплощадь. Они кормили меня объедками, иногда прокисшей кашей, которую побрезговал бы есть бродячий кот. Когда тебя не было дома, могли не заходить ко мне по двое суток. Я считала часы по свету в окне. Подливали в воду какую-то дрянь, снотворное, я думаю, чтобы я больше спала и меньше, как они выражались между собой, «ныла и воняла». Я слышала, как Ангелина говорила Эрику: «Скоро уже, скоро сдохнет, потерпи немного».

Слезы снова потекли по щекам Ярославы — горячие, злые слезы, от которых щипало глаза и горело лицо.

— Я отдавала им деньги, — сказала она, еле выдавливая слова. — Шестьдесят пять тысяч каждый месяц. На сиделку, на лекарства, на питание для вас… Я знаю, всё знаю…

— Слышала, как они смеялись над тобой на кухне, думая, что я сплю. «Дурочка наша опять премию притащила, закажи билеты на Самуи», — передразнила бабушка голосом свекрови так похоже, что Ярославу передернуло. — Никакой сиделки не было, Ярослава. Никаких лекарств из Кореи. Все это вранье, чтобы доить тебя, как корову.

Она протянула руку и сжала ладонь Ярославы — крепко, но уже не больно, а как-то по-человечески, с теплом, которого в этой комнате не было три года.

— Не вини себя, девочка. Ты не могла знать, они врали умело.

— Я должна была догадаться, должна была проверять, следить…

— Ты единственный человек в этом доме, который относился ко мне по-человечески, — перебила старуха, и ее голос чуть смягчился. — Когда ты была дома, ты всегда приносила мне еду сама, горячую, свежую. Проверяла, поела ли я, не нужно ли чего. Разговаривала со мной, гладила по руке, хотя думала, что я не понимаю ни слова. Я все помню. Каждое твое слово, каждую твою заботу. Только благодаря тебе я еще жива, Ярослава. Только благодаря тебе я дотянула до этого дня.

Их взгляды встретились. Молодая женщина с заплаканными глазами и опухшим от слез лицом — и старуха, в которой уже не осталось ничего от беспомощной «развалины» из дальней комнаты. Ярослава вдруг поняла, что этот момент стал точкой, после которой ничего уже не будет прежним. Что бы ни случилось дальше, какие бы тайны ни хранила эта женщина с жестким взглядом, они теперь связаны. Две женщины против тех, кто считал их слабыми и ненужными, против тех, кто скоро вернется из своего Таиланда и даже не подозревает, что их ждет.

Бабушка выждала паузу, давая Ярославе время собраться с мыслями, а потом медленно, с видимым усилием, но без посторонней помощи, сунула руку под продавленный матрас и вытащила оттуда предмет, который заставил молодую женщину вздрогнуть от неожиданности. Планшет. Не новый, но вполне современный, в потертом кожаном чехле.

— Думала, у вас только кнопочный телефон, — пробормотала Ярослава, вспоминая старенькую «раскладушку», которую свекровь однажды презрительно показывала гостям со словами: «Вот таким старьем бабка только и способна пользоваться».

— Тот телефон — для них, — усмехнулась бабушка, проводя пальцем по экрану с уверенностью человека, который делал это не раз и не два. — А это — для меня. Розетка за тумбочкой, провод спрятан под матрасом. Заряжала по ночам, когда эти двое храпели на всю квартиру, и хоть из пушки пали — не услышали бы. Два года назад, когда Эрик с матерью укатили в Суйфэньхэ за барахлом на продажу, я вызвала мастера. Хороший парень, из наших, из холдинга, рот на замке умеет держать.

— Мастера? Зачем?

Вместо ответа бабушка открыла приложение, и на экране появилась сетка из четырех изображений. Гостиная, кухня, коридор и двор, снятые сверху, с того ракурса, где обычно крепят датчики дыма или сигнализации. Ярослава перевела взгляд на потолок комнаты. Над дверью действительно белела небольшая коробочка, которую она всегда принимала за часть пожарной системы.

— Камеры… — сказала она осипшим голосом. — Вы установили камеры.

— Четыре штуки. Все пишется в облако, автоматически, круглые сутки. Первые полгода я просто слушала и запоминала, а потом поняла, что нужны доказательства. Доказательства, которые примет суд. Эрик даже не подозревает, что я знаю пароль от домашнего Wi-Fi. Он же сам при мне его называл, когда та не могла подключить свой телефон, а я лежала рядом и «ничего не понимала».

Бабушка ткнула пальцем в архив, и перед глазами Ярославы замелькали миниатюры сотен видеофайлов, отсортированных по датам.

— Два года записей, девочка. Два года я собирала на них досье. Хочешь увидеть правду?

Ярослава хотела сказать «нет». Хотела закрыть глаза и проснуться в другой жизни, где муж любит ее, а свекровь — просто вредная старуха, а не чудовище. Но вместо этого она кивнула, потому что понимала: отступать некуда. И правда, какой бы страшной она ни была, лучше той лжи, в которой она прожила пять лет.

Первая запись датировалась тремя неделями ранее. Гостиная. Ангелина Даниловна сидела на диване, уставившись в телевизор с каким-то ток-шоу, и грызла семечки, сплевывая шелуху прямо на пол. Тот самый пол, который Ярослава мыла каждое утро перед работой. В углу комнаты, в старом инвалидном кресле, которое скрипело при каждом движении, сидела бабушка Устинья с тарелкой на коленях. В тарелке было что-то серое, похожее на размазанную кашу. Свекровь встала, подошла к старухе, брезгливо скривилась при виде нетронутой еды и вдруг заорала так, что динамик планшета захрипел:

— Жри давай, старая кочерыжка! Я что, зря готовила?!

Ярослава смотрела, как Ангелина хватает ложку и грубо запихивает еду в рот бабушке, как та давится и кашляет, а свекровь в ярости пинает колесо коляски так, что она откатывается и бьется о стену. Голос Ангелины, визгливый, полный ненависти, резал уши:

— Сдохни уже, наконец, обуза проклятая! Из-за тебя в нормальный отпуск поехать не можем!

— Господи… — прошептала Ярослава, закрывая рот ладонью. — Господи, как же так…

— Смотри дальше, — велела бабушка ровным тоном. — Это еще цветочки…