«Они будут умолять»: свекровь бросила больную мать ради моря, но не знала о тайнике под комодом
Вторая запись. За день до командировки Ярославы. Камера в коридоре. Эрик входит в дом, но не один. За ним следует молодая женщина в обтягивающем платье цвета фуксии и на каблуках. Ярослава узнала ее мгновенно, и внутри все оборвалось. Илона Куницына, которую Эрик представлял как дочку маминой подруги из Артема, которая якобы приезжала помочь с документами для поликлиники.
Они прошли мимо камеры, не глядя по сторонам, и скрылись за дверью спальни. Той самой комнаты, где Ярослава спала с мужем, где стояла их кровать с новым матрасом, который она купила в прошлом году на свою премию.
— Не надо… — попросила она, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Я поняла, не надо…
— Надо! — отрезала бабушка. — Ты должна знать всё!
Через час на записи они вышли из спальни и устроились на кухне с бутылкой вина. Того самого шато за две тысячи, которое Эрик берег для особого случая. Микрофон камеры работал отлично, и каждое слово врезалось в сознание Ярославы.
Илона спросила томным голосом, потягивая вино:
— Ну, когда ты уже разведешься с этой серой мышью?
И Эрик, ее муж, человек, которому она отдала пять лет жизни и почти всю зарплату, ответил спокойно, даже лениво:
— Потерпи немного, зая. Сначала старая корга должна сдохнуть, тогда я получу наследство, дом, долю в бизнесе. И выставлю эту безотказную дойную корову. Ей-богу, даже жалко будет терять такой доход.
Ноги Ярославы подкосились, и она села прямо на пол, не заметив, как больно ударилась копчиком о доски. Пять лет. Пять лет она работала на износ, отказывала себе во всем, даже в новых колготках, все несла в семью, все отдавала этому человеку — а для него она была просто «дойной коровой».
— Есть еще одна запись, — сказала бабушка, и ее голос звучал теперь почти мягко, почти сочувственно. — Самое важное. Две недели назад.
На экране кухня. Эрик стоит у стола, что-то сосредоточенно толчет в старой ступке, которую Ярослава помнила еще с тех времен, когда свекровь делала в ней аджику. Ангелина подходит, протягивает ему пузырек с бесцветной жидкостью. Эрик высыпает порошок в чашку с чаем, размешивает ложечкой и несет в дальнюю комнату. Его голос — ласковый, заботливый, от которого теперь хотелось блевать:
— На, бабуль, попей чайку. Тепленький, как ты любишь.
— Они вас травили… — выдохнула Ярослава, и собственный голос показался ей чужим, мертвым. — По-настоящему травили.
— Я выливала всё в горшок с цветком, когда они отворачивались. Цветок, как видишь, сдох.
Бабушка выключила планшет и посмотрела на Ярославу тем самым жестким взглядом, от которого хотелось вытянуться по стойке «смирно».
— Ты достаточно увидела. Готова действовать?
Слезы высохли сами собой, словно их выжгло изнутри. Ярослава поднялась с пола, расправила плечи и посмотрела бабушке прямо в глаза:
— Готова. Что нужно делать?
Бабушка кивнула, достала из тайника еще один предмет — смартфон, современный, дорогой, совсем не похожий на кнопочную раскладушку, — и набрала номер.
Разговор был коротким:
— Савелий Платонович, это Устинья Лукинична. Да, пора. Жду вас в девять с документами и бригадой.
Она отключилась и впервые за всю ночь позволила себе слабую, но настоящую улыбку.
— А теперь спать. Завтра начинается новая жизнь.
Ровно в девять утра у ворот остановился черный внедорожник с тонированными стеклами, и Ярослава, которая почти не спала этой ночью, наблюдала из окна, как из машины выходит мужчина лет пятидесяти пяти. За ним — двое крепких молодых людей в черных водолазках, молчаливых и внимательных.
— Устинья Лукинична Смирницкая дома? — спросил мужчина, когда Ярослава открыла дверь, и вежливо поклонился. — Савелий Платонович Меловзоров, ее личный адвокат.
«Смирницкая». Ярослава знала бабушку только под фамилией мужа — Туманова, и эта новая фамилия царапнула слух, словно ключ к загадке, которую она еще не разгадала.
Когда адвокат вошел в заднюю комнату, где бабушка уже сидела в кресле — причесанная, в чистом халате, с прямой спиной и тем самым жестким взглядом, — он склонился в поклоне, который выглядел не просто вежливым, а почтительным. Как перед человеком, которому обязан всем.
— Рад видеть вас в добром здравии, Устинья Лукинична…
