Они уже делили метры живого отца. Гениальный финансовый ход пенсионера

Как здоровье? Поел ли? Принял ли таблетки?

Я отвечал, что все хорошо. Что справляюсь. А что я мог еще ответить?

Жаловаться? Просить внимания? Я мужчина.

Я Савельев. Савельевы не жалуются. Через полгода звонки стали реже.

Андрей звонил раз в два дня. Потом раз в три. Потом раз в неделю.

Светлана еще держалась. Звонила через день. Ну и у нее разговоры стали короче.

«Пап, как ты? Хорошо? Ну и ладно. До встречи. Перезвоню».

И не перезванивала. Я не обижался. Понимал, у них своя жизнь.

Работа, дети, проблемы. Отец старый, но живой. Чего переживать?

А потом звонки стали еще реже. Раз в две недели. Раз в месяц.

Приезжали еще реже. Андрей приезжал на день рождения 29 мая. Два раза в год.

Светлана чуть чаще. Раз в два-три месяца. Привозила продукты, убиралась.

Готовила на несколько дней. Молча, быстро. Как будто отбывала повинность.

Я видел, как она смотрит на часы. Торопится. Хочет уехать.

Я не удерживал. Говорил: «Дочка, я справлюсь». Она целовала меня в щеку и уезжала.

А я оставался с часами. Тик-так. Самое тяжелое в старости — это не болезни и не слабость.

Не то, что ноги не ходят или спина болит. Самое тяжелое — это ощущение, что ты никому не нужен. Что ты мешаешь.

Что ты обуза. Это ощущение, оно как яд. Оно отравляет тебя изнутри.

Медленно, по капле. Ты начинаешь в это верить. Начинаешь думать.

А может, они правы? Может, я действительно мешаю? Может, мне стоит поменьше звонить?

Поменьше просить? Поменьше быть? В 2022 году мне было 87.

Ходил я уже плохо. Колени больные, суставы, артрит. Каждый шаг как по стеклу.

Но я ходил в магазин, в аптеку, на кладбище к Вале. Два раза в месяц ездил на кладбище. На автобусе.

Садился, ехал 30 минут. Потом шел пешком по дорожке до могилы. Садился на лавочку и разговаривал с ней.

Рассказывал, как дела. Что Андрей не звонил уже три недели. Что Светлана привозила продукты, но торопилась.

Что внуки не приезжают совсем. Максиму уже 32. Он женился и живет в краевом центре.

Даше 29. Она тоже в том городе. Олежке, сыну Светланы, 26.

Он живет далеко. Все далеко. Все заняты.

Все живут своей жизнью. А я сижу тут и разговариваю с гранитным памятником. Валя, конечно, не отвечала.

Но мне казалось, что она слышит. Что она где-то рядом. Может, это старческое.

Может, от одиночества. Но мне становилось легче после этих разговоров. Как будто я не один.

А потом случилась вещь, которая все изменила. В октябре я упал в ванной. Поскользнулся на мокром полу.

Упал и лежал два часа, пока не дополз до телефона. Позвонил Светлане. Она приехала через час, вызвала скорую.

Перелом шейки бедра. В моем возрасте это очень серьезно. Очень.

Многие после такого не встают. Меня положили в больницу. Сделали операцию.

Ставили какую-то железку в ногу. Я лежал месяц. Андрей пришел один раз.

Один раз за месяц. Принес апельсины и просидел 20 минут. Светлана приходила чаще.

Раз в неделю. Но я видел, что ей тяжело. Она устала.

У нее свои проблемы, свои заботы. А тут еще отец лежит в больнице. За ним нужно ухаживать.

Когда меня выписали, я ходил с ходунками. Медленно, тяжело, по шажочку. Квартира стала для меня лабиринтом.

До кухни целое путешествие. До туалета экспедиция. Я не мог сам сходить в магазин.

Не мог сам приготовить еду. Ну, мог, но с трудом. Каша, чай, хлеб.

Больше ничего не мог. Светлана нашла мне сиделку. Женщину из соседней страны.

Зульфию. Хорошая женщина. Добрая, тихая.

Приходила каждый день на три часа. Готовила, убирала. Помогала мне помыться.

Я стеснялся ужасно. Мне, мужику, который всю жизнь все делал сам, который дом построил своими руками, который на заводе сорок лет отстоял, мне помогает чужая женщина помыться? Это сильно бьет по достоинству.

Сильно бьет. Но я терпел. Что делать?