Они заблокировали дверь, не дав медсестре выйти. Одна деталь, заставившая их отступить

Остальные зэки даже не подозревали о существовании какой-либо скрытой связи между грозным авторитетом и молоденькой медсестрой. Искушенные смотрящие, обладавшие звериным чутьем на подобные скрытые вещи, возможно, о чем-то и догадывались, но предпочитали держать языки за зубами. Коваль был фигурой колоссального масштаба, и к нему питали безграничное, почти мистическое уважение. Если такой влиятельный человек решил сохранить что-то в тайне, значит, на то имелись веские, неоспоримые причины, и лезть в это дело с расспросами было равносильно самоубийству.

Со своей стороны, Аленка выполняла свои обязанности в тюремной больнице предельно аккуратно, стараясь не допускать никаких конфликтных ситуаций или эксцессов. Она приходила на смену, четко и добросовестно делала свою нелегкую работу, а затем молча уходила домой. В общении с заключенными девушка всегда соблюдала строгую дистанцию и официальный тон, никогда не позволяя себе лишних улыбок, неуместного кокетства или двусмысленных намеков. Она прекрасно понимала, в каком опасном месте находится. Аленка выросла невероятно умной и рассудительной — вся в своего покойного отца Дмитрия.

Две тысячи двадцатый год прошел на территории зоны относительно спокойно и без серьезных потрясений. Однако когда глобальная пандемия накрыла всю страну, тюремные учреждения были немедленно переведены на строжайший карантинный режим. Все личные свидания с родственниками были полностью отменены, а количество разрешенных посылок с воли резко ограничили. Богдан переносил эти жесткие лишения со стоическим спокойствием, подобающим старому сидельцу. Половина его срока — три тяжелых года — уже осталась позади, и до заветного освобождения, намеченного на лето две тысячи двадцать четвертого, оставалось продержаться еще четыре года.

Он методично высчитывал в уме оставшиеся дни не от жгучего нетерпения поскорее выйти на волю, а скорее по глубоко въевшейся привычке. Любой бывалый зэк всегда инстинктивно ведет мысленный отсчет своего срока. Следующие два года, две тысячи двадцать первый и двадцать второй, тянулись невыносимо медленно и вязко. Карантинные ограничения то немного ослабляли, давая глоток свежего воздуха, то вновь закручивали гайки до предела. Сама же рутинная жизнь на зоне практически не претерпевала никаких изменений. Изо дня в день перед глазами маячили все те же серые, унылые бараки, соблюдался все тот же однообразный, выматывающий режим, и встречались все те же хмурые лица арестантов.

Годы, проведенные в неволе, давали о себе знать — Богдан заметно постарел и осунулся. В свои пятьдесят шесть лет он был уже полностью седым мужчиной с глубокими, резкими морщинами на лице, а по утрам его начала мучить ноющая боль в натруженной спине. Но, несмотря на физическое увядание, его внутренний стержень оставался все таким же несгибаемым и железным, полностью оправдывая знаменитое воровское прозвище. Все эти трудные годы Аленка продолжала самоотверженно трудиться в стенах тюремной больницы. Их мимолетные встречи по-прежнему оставались крайне редкими и происходили лишь в случае крайней необходимости.

Виделись они буквально несколько раз в году, обмениваясь лишь короткими, сухими дежурными фразами. За это время девушка еще больше повзрослела, ее характер приобрел заметную строгость и внутреннюю жесткость, ведь работа в окружении матерых уголовников неминуемо закаляет любого человека. Богдан замечал эти перемены в ее поведении и мысленно их полностью одобрял. Он с гордостью понимал, что дочь его лучшего друга Дмитрия выросла настоящим бойцом, а не слабой, безвольной размазней. Но в две тысячи двадцать третьем году размеренная жизнь зоны пошатнулась — прибыл новый этап с заключенными.

В числе новеньких оказались двое весьма примечательных блатных персонажей: Игорь Холоденко, носивший среди своих кличку Лед, и Максим Днепров, известный в криминальных кругах под погонялом Днепр. Лед был тридцатидвухлетним, сухощавым парнем с хищным, острым профилем и колючим, бегающим взглядом. Для него это была уже вторая ходка в тюрьму за совершенный вооруженный разбой. Его напарник, двадцатидевятилетний Днепр, обладал невероятно широкими плечами, грубыми манерами и уродливым шрамом, рассекавшим правую щеку. Несмотря на то что это была его первая отсидка, вел он себя вызывающе нагло, всем своим видом показывая, что за ним стоит какая-то мощная сила с воли.

Эти двое были переведены в ИК-29 из другой колонии и всегда держались вместе, мня себя невероятно авторитетными фигурами. Они относились к категории блатных, но отнюдь не являлись настоящими законными ворами, а в преступной иерархии эта разница имеет колоссальное, принципиальное значение. Если истинные воры неукоснительно соблюдают древние неписаные законы и чтут понятия, то такие блатные, как эта парочка, привыкли руководствоваться исключительно собственной наглостью, грубой силой и беспределом. Лед и Днепр с первых же дней пребывания на новом месте начали агрессивно качать свои права.

Они безапелляционно требовали выделить им самые комфортные и теплые места в жилом бараке, настаивали на назначении их на самую легкую, непыльную работу и грубо требовали от остальных зэков подчеркнутого уважения к своим персонам. Местные смотрящие, стиснув зубы, пока предпочитали терпеть их вызывающие выходки, но уже начали бросать в сторону новичков косые, неодобрительные взгляды. Богдан же предпочитал наблюдать за поведением этих дерзких выскочек со стороны, не выказывая ни малейшего желания вмешиваться в ситуацию. Он справедливо полагал, что борзая молодежь в конечном итоге сама во всем разберется и поставит наглецов на место.

Тем не менее пути Льда и Днепра несколько раз мимолетно пересекались с орбитой Коваля. При редких встречах они здоровались с ним весьма сдержанно, но без должного, обязательного в таких случаях почтительного пиетета. Судя по всему, они совершенно не понимали, птица какого высокого полета находится перед ними. В их ограниченном восприятии этот пожилой седой сиделец был всего лишь очередным отработанным материалом, старым зэком, чье время давно и безвозвратно ушло. Богдан не считал нужным исправлять их заблуждения, полагая, что воспитывать чужих, отбившихся от рук быков — это не его забота.

К наступлению две тысячи двадцать четвертого года до заветного освобождения Богдана оставалось всего лишь каких-то жалких полгода. Впереди маячило долгожданное лето и манящая свобода. Старый вор готовился к этому знаменательному событию с философским спокойствием, без малейшей суеты, долгими бессонными ночами размышляя о том, как сложится его жизнь за периметром зоны. Он принял твердое решение навсегда порвать с криминальным миром, понимая, что его возраст уже не позволяет вести былую опасную игру, да и самого желания рисковать больше не осталось.

В его планах было тихо и незаметно уехать из родного Харькова в какой-нибудь другой, спокойный город и начать жизнь с абсолютно чистого листа. Он втайне надеялся, что Аленка не откажется помочь ему устроиться на новом месте, если, конечно, сама этого захочет, ведь она уже стала совершенно взрослой и самостоятельной женщиной, вправе самой распоряжаться своей судьбой. Наступил март двадцать четвертого года, и до выхода на волю оставалось ровно четыре месяца. Суровая зима отступала крайне неохотно, на плацу колонии все еще лежал грязный, ноздреватый снег, но весеннее солнце уже начинало понемногу пригревать.

Коваль, как обычно, трудился в душном швейном цеху, привычно стачивая на машинке грубые рукавицы. Его натруженные руки выполняли заученные движения на полном автомате, в то время как все мысли были устремлены исключительно к долгожданной свободе. До заветной даты оставалось всего четыре месяца, или сто двадцать долгих дней. А затем перед ним откроются двери в новую, свободную жизнь. Богдан чувствовал каждой клеточкой своего существа, что эта тюремная ходка станет для него последней. Выйдя за ворота колонии, он намеревался навсегда забыть о криминале, уехать куда-нибудь поближе к морю и наслаждаться заслуженным покоем.

Он думал о том, что Аленка, возможно, поможет ему обустроиться на новом месте, если согласится уехать вместе с ним. Хотя он прекрасно понимал, что она уже самостоятельный человек и окончательное решение останется только за ней. Жизнь на территории зоны продолжала течь по своему незыблемому, устоявшемуся руслу. Ежедневный подъем ровно в шесть утра, скудный завтрак в общей столовой, тяжелая работа в цеху до самого обеда, затем снова изнурительный труд до позднего вечера. После короткого ужина следовал один час личного времени в шумном бараке, а в десять часов вечера звучала команда отбоя.

Богдан скрупулезно соблюдал все пункты тюремного режима и старался не привлекать к себе лишнего внимания, поэтому администрация колонии по-прежнему его не трогала. Его колоссальный авторитет среди заключенных оставался абсолютно непререкаемым. К мудрому Ковалю нескончаемым потоком шли зэки за советом или просьбой рассудить сложный спор, и он всегда выносил справедливые решения, опираясь исключительно на воровские понятия и не поддаваясь никаким эмоциям. Тем временем наглые Лед и Днепр продолжали вести себя в колонии так, словно были здесь полноправными хозяевами…