Они заблокировали дверь, не дав медсестре выйти. Одна деталь, заставившая их отступить

Богдан решительно зашел к нему вскоре после окончания обеда. Черный расслабленно сидел на своих нарах, лениво перекидываясь в карты с двумя приближенными корешами. Увидев на пороге Коваля, он уважительно кивнул, немедленно отправил своих людей прогуляться и остался с гостем один на один. «Что стряслось, Коваль, чем обязан?» — деловито поинтересовался он. «Есть серьезный разговор, не для лишних ушей, только с глазу на глаз», — ответил Богдан. Черный отложил в сторону колоду карт, мгновенно поняв всю серьезность предстоящей беседы.

Коваль тяжело опустился на табурет напротив смотрящего и заговорил очень тихо, не выдавая бушующих внутри эмоций. «Речь пойдет о Льде и Днепре. Эти двое вчера имели наглость приставать к нашей медсестре, Анне Сергеевне. Они распускали руки и открыто угрожали девушке». Черный мрачно нахмурил брови: «Они довели дело до конца?» «Нет, до самого страшного дело не дошло, но намерения у них были вполне конкретные. Сегодня я лично слышал в столовой, как они хвастались перед братвой своими подвигами и клялись, что обязательно ее сломают», — сухо пояснил Богдан. «Я тебя понял. Чего ты хочешь от меня?» — спросил смотрящий.

«Мне нужна с ними встреча. В закрытой камере, без единого свидетеля и посторонних глаз. И это должно произойти сегодня же вечером». Черный погрузился в долгое молчание, внимательно и изучающе глядя в непроницаемое лицо Коваля, а затем задал очень осторожный вопрос: «А эта медсестра… она тебе вообще кто такая будет?» Богдан не отвел взгляда и посмотрел смотрящему прямо в глаза. «Она — родная дочь моего самого близкого друга. Он погиб двадцать шесть лет назад, заслонив меня от пули. Над его свежей могилой я дал нерушимую клятву всегда заботиться о ней, и для меня эта девочка как родная кровь».

Услышав это, Черный тяжело выдохнул и медленно, с уважением кивнул головой. «Теперь я все понял. По нашим воровским понятиям ты абсолютно прав, эти беспредельщики сами подписали себе приговор. Я все организую в лучшем виде. Сорок седьмая камера сейчас абсолютно пустая. Жди их там сегодня вечером, сразу после ужина, часам к десяти. С дежурной охраной я договорюсь лично, у них будут слепые и глухие полчаса. Только скажи, Коваль… ты ведь понимаешь, чем это все для тебя закончится? Обязательно заведут новое уголовное дело и впаяют немалый довесок к твоему сроку».

«Я прекрасно это осознаю, но мне абсолютно плевать на последствия», — отрезал Богдан. Черный криво усмехнулся: «Вот это я понимаю — настоящий вор старой закалки. Мое тебе искреннее уважение. Не сомневайся, все будет сделано именно так, как надо». Поблагодарив смотрящего, Богдан вернулся в свой барак, лег на нары и плотно закрыл глаза. Все оставшееся до вечера время он с холодной расчетливостью планировал предстоящую расправу. Он продумывал каждое свое движение, желая наказать их максимально жестоко и стремительно, чтобы они на всю оставшуюся никчемную жизнь запомнили этот урок и осознали, на кого именно они посмели поднять свои грязные руки.

В его сердце не было ни капли сомнений или страха, только кристально чистая, ледяная ясность ума. Вечер подкрадывался мучительно медленно. На ужин давали разваренную гречку с дешевой тушенкой и теплый чай. Богдан ел свою порцию предельно спокойно и методично, словно ничего не происходило. Лед и Днепр сидели всего через два стола от него, громко переговариваясь и заливаясь смехом, даже не подозревая о том, что тучи над их головами уже сгустились. Около половины десятого вечера к ним незаметно подошел один из верных людей Черного и что-то тихо шепнул на ухо Льду.

Блатной слегка насторожился, но послушно кивнул головой. Следом за ним из-за стола поднялся и недоумевающий Днепр. Они покорно пошли за посланником, наивно полагая, что их вызывают на серьезный разговор к авторитетам, и, возможно, им предложат какое-то прибыльное дело. Они шагали по коридорам зоны с нескрываемой самоуверенностью. Зловещая сорок седьмая камера располагалась в самом дальнем, глухом углу пятого барака. Обычно в этом мрачном помещении содержали злостных нарушителей режима перед их отправкой в карцер, но сейчас там было совершенно пусто, а тяжелая металлическая дверь была гостеприимно приоткрыта.

Лед и Днепр уверенно шагнули внутрь полутемного помещения и замерли. Посреди камеры стоял Богдан Коваленко, заложив руки за спину и отвернувшись к маленькому зарешеченному окну. Услышав шаги, он медленно, словно нехотя, обернулся к вошедшим. Лед сразу узнал в нем того самого старого зэка, с которым несколько раз пересекался на территории зоны, но совершенно не мог взять в толк, зачем этот пенсионер назначил им здесь встречу. Днепр тоже стоял в полном недоумении, непонимающе моргая глазами. «Это ты, что ли, нас сюда звал?» — нагло поинтересовался Лед, делая шаг вперед.

Богдан продолжал хранить ледяное молчание, сверля их тяжелым, презрительным взглядом, а затем произнес тихим, зловещим шепотом: «Та медсестра, к которой вы вчера смели распускать свои грязные руки… Анна Сергеевна. Вы хоть представляете, кто она такая?» Лед непонимающе нахмурился, а Днепр лишь пренебрежительно пожал своими широкими плечами. «Ну, медсестра и медсестра, нам-то что с того?» — огрызнулся он. «Эта девушка — родная дочь моего погибшего лучшего друга, который двадцать шесть лет назад отдал за меня свою жизнь. Над его могилой я клялся оберегать ее любой ценой, и для меня она самый родной человек на свете».

В сырой камере повисла мертвая, звенящая тишина. Лед и Днепр переглянулись, и до их куриных мозгов наконец начал доходить весь ужас ситуации. Их лица мгновенно побледнели, потеряв былую спесь. Лед инстинктивно начал пятиться к выходу: «Слышь, Коваль, да мы же ничего такого не знали! Клянусь, мы ей ничего плохого не сделали, просто языками почесали, да и все!» «Вы тянули к ней свои грязные руки. Вы ей угрожали. И вы имели наглость хвастаться перед братвой, что сломаете ее», — безжалостно припечатал Богдан. Днепр жалко забормотал в попытке оправдаться: «Да брось ты, мы же просто неудачно пошутили, мы и в мыслях ничего серьезного не держали!»

Богдан сделал решительный шаг вперед, его лицо окончательно превратилось в каменную маску, а голос зазвенел от неконтролируемой ярости: «За слезы дочери моего брата в нашем мире отвечают только кровью. Без пустых разговоров и без права на прощение». В этот момент тяжелая стальная дверь за спинами насмерть перепуганных блатных с лязгом закрылась, и в замке провернулся ключ. Они затравленно обернулись, судорожно дернули за ручку, но путь к спасению был надежно отрезан. Когда они в панике повернулись обратно, Богдан был уже прямо перед ними.

Первый сокрушительный удар пришелся точно в челюсть Льда. Это был жесткий, акцентированный хук сбитыми костяшками, от которого в тишине камеры отчетливо раздался мерзкий хруст ломающейся кости. Блатной отлетел к стене, как тряпичная кукла, и безвольно сполз по бетону на пол. Когда он попытался приподняться, Богдан с размаху ударил его тяжелым ботинком по ребрам — один раз, затем второй, и третий. Лед захрипел от невыносимой боли и скорчился в позе эмбриона. Увидев это, Днепр с отчаянным рыком бросился на Коваля, но опытный вор отреагировал молниеносно. Короткий, пушечный удар кулаком прямо в солнечное сплетение мгновенно выбил из нападавшего весь дух.

Днепр согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух, а Богдан безжалостно вцепился в его волосы и с силой приложил лицом о бетонную стену. Во все стороны брызнула горячая кровь из раздробленного носа. Коваль повторил удар, и раздался очередной тошнотворный хруст ломающихся костей. Здоровый амбал с глухим стоном рухнул на пол рядом со своим подельником, но для Богдана это было только началом. Он принялся методично и хладнокровно избивать поверженных врагов, нанося точные, выверенные удары по ребрам, рукам и лицам. Он намеренно избегал сильных ударов в голову, так как не планировал убивать этих подонков.

Его целью было жестоко покалечить и навсегда сломать их. Когда скулящий Лед попытался инстинктивно закрыть голову руками, Богдан перехватил его правую руку и безжалостно вывернул ее в локтевом суставе, наслаждаясь влажным хрустом и истошным воплем жертвы. Днепр тем временем лишь жалко хрипел, держась за переломанные ребра, пока из его превращенного в кровавое месиво лица на пол стекали алые ручьи. Экзекуция продолжалась неумолимо: миновало пять минут, затем десять. Богдан совершенно не торопился, вкладывая в каждый свой удар боль за оскорбленную дочь брата, за свою священную клятву и за светлую память погибшего друга.

Его руки были по локоть в чужой крови. Искалеченные Лед и Днепр лежали на полу, издавая лишь тихие, жалобные стоны, окончательно прекратив любые попытки сопротивления. Они лишь судорожно хрипели, умоляя своего палача остановиться. Коваль тяжело наклонился к изувеченному Льду и произнес предельно тихим, успокоившимся голосом: «Теперь вы точно знаете, чья она дочь». Затем он с чувством выполненного долга выпрямился во весь рост и брезгливо вытер окровавленные кулаки о свою тюремную робу, оставив на ткани широкие темные следы. В этот момент за дверью камеры гулко загрохотали тяжелые шаги дежурной смены охраны.

Отведенное ему время истекло. Богдан невозмутимо остался стоять на месте, покорно ожидая своей участи. Железная дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались трое запыхавшихся надзирателей. Возглавлявший их майор Суховей, начальник тюремного режима, мгновенно оценил жуткую картину: двое заключенных лежали на полу в лужах собственной крови, а Коваль спокойно стоял у стены с окровавленными руками. Майор грязно выругался сквозь зубы: «Коваленко, лицом к стене, живо! Руки за голову, быстро!» Богдан молча повиновался приказу, отвернулся к стене и завел руки за затылок.

Охранники грубо, но профессионально обыскали его и защелкнули на запястьях тугие стальные браслеты, после чего спешно вывели в длинный коридор. Двое оставшихся надзирателей склонились над покалеченными блатными и по рации срочно вызвали бригаду тюремных медиков. Коваля под конвоем отвели в одиночный изолятор — крошечную, сырую камеру размером три на два метра, где были только жесткие нары, параша в углу и маленькое зарешеченное окошко. Сняв с него наручники, конвоиры молча захлопнули стальную дверь на все засовы. Богдан медленно опустился на нары и внимательно посмотрел на свои руки: сбитые в кровь костяшки уже покрылись подсохшей коркой….