Переход красных линий: жестокая расплата за попытку стать выше за чужой счет

Я абсолютно спокойно подтвердил факт знакомства. Честно рассказал, что отмотал срок за грехи Дорохова, что недавно вышел по амнистии, что случайно столкнулся с ними в своей собственной квартире в день освобождения, и что с того момента я их в глаза не видел и видеть не желаю. Паренек старательно записал мои показания в блокнот и отчалил.

Второй визит нанес частный детектив, щедро оплаченный Дороховым-старшим. Это был здоровенный мордатый амбал в потертой кожанке, который с порога попытался взять меня на понт. Он долго распинался о том, что папаша Влада — человек серьезный, с такими людьми шутки плохи, и что если мне известна хоть какая-то информация, то в моих же интересах выложить ее по-хорошему.

Я молча уставился на него тем самым специфическим немигающим взглядом, который выработался у меня за годы тюремной изоляции. Взглядом, в котором напрочь отсутствует как животный страх, так и горячая злоба. В нем плещется лишь бесконечная черная пустота человека, которому абсолютно нечего терять в этой жизни.

И этот крутой сыщик внезапно поперхнулся на полуслове, торопливо допил предложенный чай и ретировался. Больше он на моем горизонте не появлялся. Во-вторых, ситуация с Катей.

Ворон оперативно вывез ее из той квартиры в ту самую ночь, когда я упаковал Касимова. Она находилась в катастрофическом состоянии: ее била крупная дрожь, она билась в истерике и совершенно не отдупляла происходящее. В бреду она звала Влада.

Не меня, своего законного жениха, а именно Влада. Потому что жесточайшая химическая и физическая зависимость творит с человеческим сознанием чудовищные метаморфозы. Она привязывает жертву к своему мучителю стальными канатами, которые оказываются прочнее любой любви.

И в какой-то момент сломленный человек начинает панически бояться свободы гораздо сильнее, чем привычной клетки. Леха благополучно доставил ее в специализированную клинику на Сосновой улице, внес в кассу мои сбережения, и с тех пор я еженедельно звонил лечащему врачу, чтобы узнать о ее самочувствии. В первый месяц доктор тяжело вздыхал и говорил: «Ситуация крайне тяжелая».

На второй месяц он сухо констатировал: «Состояние стабилизировалось». На третий месяц в его голосе появились нотки оптимизма: «Наблюдается явный прогресс». А на четвертый он сообщил главное: «Она начала интересоваться вами».

Но я так ни разу и не навестил ее. Я просто не мог себе этого позволить. Я не имел никакого морального права смотреть в ее измученные глаза до тех пор, пока не доведу начатое до конца.

Пока эти трое ублюдков продолжали коптить небо, я не мог прийти к Кате и обнадежить ее, что теперь все будет хорошо. Это было бы гнусной ложью. А я и так наврал себе на всю оставшуюся жизнь.

С меня было довольно. В-третьих, я несколько раз наведывался в гости к Федорычу. За эти четыре томительных месяца я был у него дважды.

Мы гоняли чаи из пузатого самовара, я с упоением слушал его бесконечные таежные байки и целенаправленно задавал узкоспециализированные вопросы о повадках тех самых муравьев. Старик отвечал мне максимально подробно, с расстановкой, словно опытный профессор, безумно влюбленный в свой предмет. Он просветил меня, что эти рыжие лесные обитатели при укусе впрыскивают специфический секрет, который оказывает мощнейшее разрушительное воздействие на живые ткани.

Он объяснил, что они никогда не атакуют крупную движущуюся цель без веской причины. Но если потенциальная добыча полностью обездвижена, да еще и источает сильный сладкий аромат, они мгновенно идентифицируют ее как законную пищу. Все начинается с появления небольшой группы разведчиков — от силы пара десятков особей.

Они тщательно исследуют объект на предмет скрытой угрозы. И если жертва не подает признаков активности и не оказывает сопротивления, разведка спешит обратно в колонию, чтобы мобилизовать основные силы. И тогда на поверхность поднимаются тысячи солдат.

Десятки тысяч. Сотни тысяч прожорливых челюстей. Они плотным живым ковром облепляют добычу.

И это отнюдь не стремительный процесс. Жертва обречена прочувствовать каждую секунду этой пытки, поскольку воздействие кислоты вызывает невыносимое раздражение и адскую боль. Эта агония длится бесконечно долго и финал абсолютно неотвратим.

Я жадно впитывал эти знания, запоминал каждую деталь и считал дни до наступления мая. И вот долгожданный май наконец-то вступил в свои права. Лесная стихия пробудилась от спячки.

Снежный покров полностью сошел. Земля основательно прогрелась, и лесной воздух наполнился плотным гулом, непрерывным жужжанием и многоголосым шорохом миллионов крошечных существ, которые вырвались на свободу после зимней консервации и начали свою кипучую жизнедеятельность. В середине месяца я совершил пробную вылазку на ту самую поляну в гордом одиночестве, без своего живого груза.

Мне нужно было лично убедиться в готовности локации. Муравейники действительно ожили. Эти исполинские холмы непрерывно шевелились, бурлили сплошной рыжей биомассой, и от каждого конуса во все стороны разбегались плотные ручейки насекомых.

Это были настоящие лесные магистрали, безупречно функционирующая транспортная артерия, и наблюдать за этим процессом было одинаково завораживающе и жутко. Приходило четкое осознание того, что перед тобой находится не скопление отдельных букашек, а единый, гигантский, сверхразумный организм — абсолютно слепой, не ведающий пощады и жалости, функционирующий с такой пугающей точностью и маниакальным упорством, которому мог бы позавидовать самый совершенный часовой механизм. Все было полностью готово к финальному акту.

Я перевез своих узников под покровом ночи. Двигался по уже заученному маршруту. Все те же девять изматывающих часов в пути.

В багажном отсеке тряслись трое ублюдков, которых я заботливо поил и кормил на протяжении четырех долгих месяцев, и которые за этот срок мутировали из холеных, самоуверенных мажоров в жалких, трясущихся от страха, провонявших собственными испражнениями существ с глубоко запавшими глазами и судорожно подергивающимися конечностями. Четыре месяца пребывания в абсолютной темноте, в гнетущей неизвестности, в парализующем ожидании неминуемой расплаты сотворили с их психикой ровно то же самое, что семь лет тюремной изоляции сделали с моей. Они на собственной шкуре прочувствовали, что означает бесконечное ожидание.

Что значит просыпаться с мыслью о том, когда же закончится эта пытка. Что значит находиться в тотальной, унизительной зависимости от воли другого человека. Теперь они усвоили этот урок.

Брезжил рассвет. Стоял теплый май. Та самая глухая поляна.

Три величественных кедра. Я выволакивал их из кузова по очереди и намертво прикручивал к толстым стволам теми самыми монтажными хомутами. Руки заводил за ствол, а лодыжки фиксировал у самых корней.

Затягивал пластик со всей дури, максимально надежно, перепроверяя каждую связку по два-три раза, потому что право на ошибку в этом деле отсутствовало в принципе. Сорвал с их голов вонючие мешки и безжалостно отодрал слои скотча с губ. Первым прорезался голос у Влада.

Точнее, он разразился диким матом, посыпал угрозами, истерично визжал, что его влиятельный папаша перевернет землю, но найдет меня, что у них везде схвачено, и что я не выберусь из этого леса живым….

Даже четыре месяца сидения в сыром подвале не смогли окончательно выбить из него природную спесь, лишь придали его воплям жалкий, визгливый бабий оттенок. Он напоминал трусливую шавку, которая заливается истеричным лаем из-за глухого забора, свято веря в его неприступность. Только вот забора между нами больше не было, а до Влада этот простой факт, судя по всему, еще не дошел.

Тимур же хранил угрюмое молчание. Он затравленно зыркал на меня, потом переводил взгляд на верхушки деревьев и на копошащиеся у подножия рыжие холмы. Я воочию видел, как скрипят шестеренки в его мозгу, как он лихорадочно оценивает диспозицию и пытается просчитать пути к отступлению.

Выражение его лица стремительно менялось по мере того, как к нему приходило леденящее осознание того, что вариантов спасения просто не существует. Игорь тем временем тихо скулил и плакал. Беззвучно, как побитая собака.

Грязные слезы оставляли светлые дорожки на его немытых щеках, и он даже не предпринимал попыток их сдержать. Я неспеша уселся на поваленный ствол прямо напротив этой живописной троицы, извлек из сумки двадцатилитровую бадью с медом, водрузил ее на землю и скрутил крышку. Густой, приторно-сладкий, тяжелый аромат мгновенно поплыл над поляной, смешиваясь с запахом прелой хвои.

И я тут же зафиксировал, как на ближайшем к нам муравьином холме заметно усилилась активность. Как первые десятки разведчиков сорвались с места и деловито засеменили в сторону источника сладкого запаха — крошечные рыжие точки на фоне молодой зеленой поросли. Я начал свою речь.

Говорил предельно тихо, ровным, лишенным эмоций голосом, без истеричных ноток, без театрального надрыва и без того дешевого пафоса, которым так любят пичкать зрителей в голливудских боевиках, когда главный герой толкает финальный монолог над телом поверженного злодея. Я вещал так, словно втолковывал несмышленым первоклашкам элементарные прописные истины. Потому что ситуация и впрямь была проще некуда…