Переход красных линий: жестокая расплата за попытку стать выше за чужой счет

Я методично разжевал Владу, что именно он находился за рулем внедорожника в состоянии алкогольного делирия. Что именно он лишил жизни Григория Ивановича Мухина — обычного школьного учителя физики, которому было пятьдесят восемь лет, у которого осталась вдова и двое сыновей. Что именно за его пьяную выходку я отмотал от звонка до звонка семь долгих лет.

Что он лично клялся мне уладить все за год, божился обеспечить моей больной матери достойный уход, клялся головой, что с моей Катей не случится ничего дурного. И что в итоге моя мама сгнила заживо спустя полтора года — абсолютно одна, без жизненно необходимых таблеток, без родного сына и без малейшего проблеска надежды. Что моя Катя оказалась в лапах тяжелейшей наркотической зависимости и превратилась в бесправную рабыню прямо в стенах моей собственной квартиры, которую они нагло отжали.

Влад мгновенно заткнулся, перестал брызгать слюной и понуро уставился в землю. Затем я перевел взгляд на Тимура и напомнил ему, как он выследил меня и виртуозно развел на эту сделку. Как он подтянул карманного адвоката, который получал гонорары из рук их влиятельных отцов.

Как этот продажный юрист умышленно сдал меня с потрохами, чтобы суд впаял мне не обещанный год, а полновесные семь лет строгача. И что те пресловутые два миллиона рублей, которые якобы предназначались мне за молчание, плавно перекочевали в карман того самого адвоката в качестве бонуса за максимальное увеличение моего срока. И что Тимур был в курсе этой схемы с самой первой минуты.

Тимур не проронил ни звука в ответ. Он лишь смотрел на меня тем абсолютно стеклянным взглядом, который появляется у человека, загнанного в угол неопровержимыми фактами, когда крыть просто нечем, потому что каждое мое слово было чистой правдой. Я медленно повернул голову к Игорю.

Я напомнил этому слизняку, что он единственный мог предотвратить эту катастрофу. Что он сидел в той проклятой машине абсолютно трезвым. Что он зафиксировал все детали трагедии от начала и до конца.

Что одно-единственное честное слово, одно официальное показание следователю спасло бы меня от тюрьмы, уберегло бы мою мать от мучительной смерти, а Катю — от наркотического ада и рабства. И что он предпочел засунуть язык в задницу. И молчал долгих семь лет.

После этой речи я медленно поднялся с бревна и подхватил тяжелую канистру. Подошел вплотную к Владу. Тот забился в истерике, захрипел, отчаянно задергался в своих путах, пытаясь уклониться, но пластиковые хомуты держали его намертво, а вековой ствол кедра даже не шелохнулся.

Я начал лить густую сладкую массу. Очень медленно и методично. Залил ему макушку, щедро измазал лицо, шею, пропитал грудь, живот, бедра и ноги.

Особое внимание я уделил его босым ступням и ладоням, потому что старый лесник предупреждал меня, что эта армия всегда начинает свою трапезу именно с конечностей. Влад заорал так истошно, что с ветки соседней сосны в панике сорвалась крупная птица. И кричал он вовсе не от физической боли.

Боль еще не успела добраться до его нервных окончаний. Он визжал от первобытного, животного ужаса. Потому что до его куриных мозгов наконец-то дошла вся суть происходящего.

Он наконец-то оторвал взгляд от земли, посмотрел на исполинские муравьиные кучи у своих ног и все понял. Для чего я притащил сюда медовый сироп? Почему привязал их именно к этим стволам?

Для чего забрался в такую глушь? Каков финальный замысел? Я проделал аналогичную процедуру с каждым из них. Медленно, методично, не пропуская ни единого квадратного сантиметра кожи.

Затем я закрепил перед лицом каждого из них по пластиковой бутылке с минералкой, снабженной коктейльной соломинкой. Расположил их на ветках так, чтобы они могли без труда дотянуться губами до живительной влаги.

Я ледяным тоном пояснил, что эта вода предназначена исключительно для того, чтобы они не подохли от банального обезвоживания раньше положенного срока. Я напомнил им, что моя мать угасала мучительно долго. И я жажду, чтобы они сполна прочувствовали каждый час своей надвигающейся агонии.

Влад внезапно заткнулся и перешел на сиплый шепот. Он начал судорожно торговаться, предлагая мне баснословные суммы. Любые деньги мира.

Сколько только пожелаю. Его голос дрожал, захлебывался слезами и соплями. От той наглой, сытой ухмылки, с которой он встречал меня в моей же квартире в январе, не осталось и следа.

Я прекратил свои манипуляции с канистрой. Внимательно посмотрел в его залитые сиропом глаза. И напомнил ему, что он уже однажды щедро оплатил мое молчание.

Теми самыми двумя миллионами, из которых моя умирающая мать не увидела ни единой копейки. И добавил, что с сегодняшнего дня расчет производится по совершенно иному прейскуранту. А затем я извлек на свет те самые открытки.

Три белоснежных куска картона, исписанных черным маркером. Я вооружился степлером и прищелкнул их к грубой коре прямо над головами своих пленников. Над макушкой Влада теперь красовалась надпись: «Григорий Иванович Мухин, преподаватель физики, 58 лет, хладнокровно убит».

Над головой Тимура: «Петрова Людмила Сергеевна, моя мать, 67 лет, скончалась в тотальном одиночестве и нищете». А над скулящим Игорем: «Екатерина Данилова, 29 лет, формально жива, но безвозвратно сломлена». Я бросил им напоследок: «Внимательно читайте, пока ваши глаза еще способны видеть».

Я принялся неспешно собирать свои пожитки. Опустевшую пластиковую бадью, грязные мешки, остатки скотча. Аккуратно закинул весь этот мусор в кузов УАЗа.

Действовал предельно спокойно и методично. Краем глаза я зафиксировал, как первый рыжий разведчик деловито заполз на липкую ступню Влада. Влад судорожно дернулся и издал пронзительный, тонкий визг.

И этот дикий звук мгновенно улетел в лесную чащу и растворился в ней без малейшего следа. Потому что первозданная тайга способна без следа поглотить любой шум, любой предсмертный хрип и любую концентрацию человеческой боли. Эта стихия слишком грандиозна и необъятна, чтобы обращать внимание на жалкие страдания трех биоединиц, примотанных скотчем к ее деревьям.

Я запрыгнул в кабину фургона, повернул ключ зажигания, и в этот момент подал голос Игорь. Он говорил очень тихо, постоянно прерываясь на судорожные рыдания. Он бормотал, что я абсолютно прав в своих обвинениях, что он действительно мог одним словом остановить весь этот кошмар.

Он жалким голосом молил меня о прощении. Я замер как вкопанный. Моя рука застыла на ключе зажигания.

Повисла звенящая тишина. Одна секунда. Две. Три.

Я спокойно ответил ему, что давно его простил. Простил еще семь лет назад. И прощал каждый божий день, пока мотал срок.

А потом я вышел за ворота, увидел свежий могильный холм матери и обнаружил свою Катю в руинах. И на этом мой лимит всепрощения оказался исчерпан окончательно и бесповоротно. Я вдавил педаль газа в пол…

Я даже не обернулся назад. В зеркале заднего обзора мелькнули три неподвижные фигуры, распятые на стволах кедров, густо облитые сладким сиропом, который призывно поблескивал в лучах утреннего солнца. И миллионные полчища муравьев, которые уже устремились к ним нескончаемыми рыжими ручьями.

И их истошные вопли, которые с каждой секундой становились все тише и тише, потому что я стремительно удалялся прочь, а лесная глушь оставалась незыблемой. И тайга уже вовсю делала то, что умеет делать лучше всего на свете. Она забирала свои жертвы.

Обратный маршрут до города занял все те же девять томительных часов, но пролетели они совершенно в ином измерении. Когда я пробирался в эту глушь, в моем кузове тряслись три живых тела, и атмосфера была пропитана тяжелой, гнетущей тишиной, которая давила на мозг подобно тоннам сырой земли на крышку соснового гроба. А когда я возвращался обратно, мой багажный отсек был абсолютно пуст, и тишина в салоне приобрела совершенно иное качество — она стала невероятно легкой, кристально прозрачной, сродни тому свежему воздуху, который обрушивается на землю после мощной летней грозы, когда стихия отбушевала свое, отсверкала молниями, и окружающий мир предстал обновленным, тщательно вымытым и девственно чистым.

Я катил по разбитой лесовозной колее, затем выбрался на асфальт трассы, и впервые за очень долгое время, а если быть точным, то впервые за последние семь с половиной лет, мой мозг был абсолютно девственен. В голове не было ни единой мысли. И это была вовсе не та зловещая пустота выскобленной консервной банки, брошенной на обочину, а совершенно иная, созидательная пустота — пустота просторной комнаты, из которой наконец-то выгребли весь накопившийся за десятилетия хлам, всю трухлявую мебель и старые вещи, которые загромождали пространство и физически мешали дышать полной грудью.

И теперь эта метафорическая комната стояла абсолютно пустой, ослепительно чистой, и в ней снова можно было полноценно жить. Я добрался до Лехиного дома уже поздним вечером. Ворон преданно дожидался меня на кухне.

Горячий чайник уже стоял наготове. Я тяжело опустился на табурет. Мы просидели в полном молчании не меньше десяти минут.

Затем Леха нарушил тишину коротким вопросом: «Все закончилось?». Я лишь молча кивнул в ответ. Он ответил мне таким же коротким кивком.

И мы принялись пить чай, и клянусь, это был самый потрясающий чай за всю мою жизнь. Хотя в кружках плескался все тот же самый дешевый черный заварник с сахаром из того же самого бумажного пакета, но его вкус показался мне божественным, потому что я сам стал совершенно другим человеком. На следующее утро я направился прямиком к Кате в тот самый реабилитационный центр на Сосновой улице.

Я не видел ее лица целых четыре месяца. Все эти долгие сто двадцать дней я лишь названивал лечащему врачу и интересовался ее прогрессом, но ни разу не переступил порог клиники, потому что считал, что не имею на это морального права, пока не завершу свою миссию. Но теперь моя миссия была выполнена.

Она спустилась ко мне в специальную комнату для свиданий. Она по-прежнему оставалась пугающе худой, но это была уже совершенно иная худоба, нежели в том проклятом январе. Это был уже не призрачный силуэт с остекленевшим взглядом живого мертвеца, а просто очень истощенная женщина, на долю которой выпали нечеловеческие испытания и которая слишком долго голодала.

Но ее глаза преобразились кардинально. Они снова стали живыми. Да, они еще оставались слегка мутными, под ними залегли глубокие темные тени, в них все еще плескалась невыносимая боль, которая уже вросла в ее ДНК и, скорее всего, не покинет ее до конца дней.,,