Пижама на морозе и шампанское в доме: как отец проучил зятя, который выставил его дочь за дверь в Новый год

— В Вознесенск. К дочери, — ответил я.

— На Новый год? Красота. Улыбнется, когда увидит.

— Надеюсь, — сказал я и пошел к машине.

Дальше пошел настоящий снегопад, белая стена. Пришлось снизить скорость. Дворники били ритм, мотор гудел, а в голове крутились слова дочери: «Он накричал, я не могу больше».

— Еду, Ритка. Теперь доеду хоть через буран.

К десяти утра, когда я уже миновал указатель «Вознесенск», небо начало проясняться. Снег перестал, над домами клубился дым, пахло углем и свежей выпечкой. Город был как с открытки, будто специально для того, чтобы скрыть под уютной картинкой чужую беду.

Я свернул на Кленовую улицу. Дом 47: двухэтажный, зеленые ставни, на крыльце гирлянда. Ворота открыты, во дворе две машины — черная иномарка и серебристая «Волга». Похоже, свекры остались ночевать.

Я заглушил мотор и какое-то время просто сидел, глядя на дом. Вот и она. Моя Рита где-то там, за стеной. Сейчас зайду, обниму, скажу: «Поехали домой». Все просто. Главное — не бояться.

Взял подарки, сунул шарф в карман, книгу в другой. Вышел из машины. Мороз сразу вцепился в лицо, воздух обжег легкие. Перешел улицу, подошел ближе и вдруг заметил что-то справа, у сугроба. Сначала подумал: кошка или выброшенная игрушка. Но нет.

Это была она. Рита сидела прямо на снегу, прижав колени к груди, в тонких пижамных штанах и легком халате. Волосы слиплись от инея, губы синели. Она не двигалась. Только дрожала.

Я уронил все, что держал, и бросился к ней.

— Рита! — сорвалось с губ. — Господи, ты что делаешь здесь?

Она подняла глаза, мутные, с пустотой и удивлением.

— Пап? — слова сливались. — А ты как? У тебя же встреча…

— Какая встреча, доченька?

Я сорвал с себя куртку, накинул ей на плечи. Тело под ней было ледяным.

— Давай, вставай, быстро.

Она попыталась подняться, но ноги подгибались.

— Не чувствую… пальцы.

Я подхватил ее под руки, доволок до машины, открыл дверь. Теплый воздух вырвался из салона. Посадил ее на сиденье, укутал одеялом, включил печку на максимум. Рита дрожала, зубы стучали, но в глазах появлялось осознание.

— Я пролила кофе… на ковер, — прошептала она. — Мамы Романа. Они сказали, что я все порчу. Что мне нужно подумать над своим поведением. Он велел выйти на улицу. Без куртки.

Я смотрел на дом, где за окнами сиял свет и кто-то смеялся.

— Сколько ты тут сидела?