Пижама на морозе и шампанское в доме: как отец проучил зятя, который выставил его дочь за дверь в Новый год

Он поднял подбородок.

— Вещи требуют уважения, особенно если человек в доме не зарабатывает.

— Значит, вы решили научить ее уважению холодом? — сказал я тихо. — А теперь попробуйте объяснить это врачу скорой, когда он оформит обморожение.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнул страх.

— Не запугивайте меня, пожалуйста. Это семейное дело.

— Семейное? — Я приблизился почти вплотную, чувствуя запах его парфюма — слишком сладкого, как фальшь. — Когда дочь замерзает на снегу, это уже уголовное дело.

Из-за моей спины донесся тихий шорох. Рита стояла в дверях, все еще кутаясь в мою куртку. На щеках выступил легкий румянец, кровь возвращалась. Комната будто выдохнула.

— Рита, — взвизгнула Ольга, — иди в комнату, не вмешивайся.

— Нет, — сказала она тихо, но твердо. — Я больше не буду молчать.

Все обернулись. Она сделал шаг вперед. В глазах страх, но под ним — сталь.

— Вы оставили меня на улице. Без куртки. Без обуви. А когда я стучала, вы смеялись и говорили, что я мешаю празднику.

— Прекрати нести глупости! — выкрикнул Роман.

— Это правда, — продолжила она. — И все это время я думала, что заслужила. Что если была неуклюжей, значит, виновата.

Я видел, как Ольга пытается скрыть панику.

— Девочка, ты просто переохладилась, с кем не бывает…

— Замолчи, — сказал я ей. — Ты взрослый человек и знаешь, что четыре часа на морозе — это не «переохладилась». Это попытка убить.

Игорь попытался встать, но я шагнул к нему, и он сел обратно.

— Мы хотели как лучше, — пробормотал он. — Воспитание, строгость…

— Вы воспитали трусость, — сказал я. — В себе и в сыне.

Рита заплакала — не истерично, а так, как будто отпускала все, накопленное за эти месяцы. Я подошел, положил руку ей на плечо.

— Собери вещи, дочка. Мы уходим.

Роман побледнел.

— Она моя жена. Я не позволю.

— Ты позволишь всё, — сказал я. — Потому что ты не мужчина, а надзиратель.

Он сделал шаг, но Рита вдруг подняла голову и посмотрела на него так, что он остановился.

— Любовь — это не когда человека выгоняют на улицу, — сказала она. — Я ухожу.

Три человека в дорогой гостиной замерли, будто перед приговором. Только часы тикали на стене: ровно, холодно, будто отмечая конец их власти. Когда она произнесла «Я ухожу», в доме словно выключили звук. Ни треска камина, ни шелеста гирлянды — только тишина, в которой звенели страх и шок.

Я увидел, как Роман медленно отступил к дивану. Ольга стояла с открытым ртом, будто не веря, что ее сноха осмелилась говорить. Игорь глухо откашлялся, хотел что-то сказать, но воздух будто застыл.

— Рита, — тихо сказал я. — Иди собери вещи. Только нужное.

Она кивнула, словно ждала этого разрешения всю жизнь, и пошла к лестнице. Я остался внизу. Ждал.

Роман зашел мне наперерез, лицо его потемнело.

— Вы разрушаете семью. Вы не понимаете, сколько я вложил в нее сил, денег, времени.

— Да, — сказал я. — Вложили. В контроль. В страх. В молчание. Все это теперь возвращается.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Вы не имеете права уводить мою жену. Это похищение.

— Это спасение, — ответил я. — Если бы я приехал на два часа позже, я бы забирал не дочь, а тело.

Он хотел возразить, но Рита уже спустилась. В руках старая дорожная сумка, на плечах моя куртка. Я заметил, что пальцы дрожат, но взгляд — твердый.

Ольга бросилась к ней: