План бабушки: почему старушка завещала «любимым» детям дом, а «нелюбимой» внучке — матрас

Это был плотный сверток, обернутый в несколько слоев промасленной бумаги (похожей на пергамент для выпечки или техническую бумагу) и туго перемотанный бечевкой. Он был тяжелым. Алина села на пятки.

Вокруг неё царил хаос из распотрошенного матраса, клочьев ваты и пыли, а в руках она держала что-то, чему там быть не полагалось. Первая мысль была пугающей: «А вдруг это что-то криминальное? Оружие?». Дед был военным, мало ли что он привез с фронта.

Вторая мысль была глупой: «Деньги». Но бумажные деньги за столько лет в матрасе превратились бы в труху или были бы съедены мышами. Она вынесла сверток на свет, к окну. Руки дрожали. Не от страха, а от странного электрического напряжения.

Она чувствовала, что сейчас, в эту секунду, её жизнь изменится. Не обязательно к лучшему, просто изменится. Ножницами она перерезала бечевку. Шпагат лопнул с сухим звуком. Алина начала разворачивать бумагу. Один слой, второй, третий.

Бумага была жирной на ощупь, видимо, чтобы защитить содержимое от влаги. Внутри оказалась жестяная коробка. Синяя, с полустертым рисунком — какие-то цветы и надпись на иностранном языке. Коробка из-под печенья, годов 50-х или 60-х. Крышка приржавела.

Алина подцепила край крышки отверткой. Жесть сопротивлялась, скрежетала, но потом поддалась. В коробке не было слитков золота или пачек долларов. Сверху лежали письма. Много писем.

Они были перевязаны выцветшей голубой лентой. Конверты были разные: и обычные почтовые, и треугольники фронтовой почты без марок. Алина осторожно достала пачку. Под письмами лежала шкатулка поменьше, деревянная, и сверток в бархатной тряпочке.

Она развернула бархат. На ладонь выпали тяжелые золотые часы на цепочке, пара массивных обручальных колец и брошь. Брошь была невероятной — старинная, в виде ветви, усыпанная мелкими прозрачными камнями с тремя крупными темно-зелеными камнями.

Изумруды. Даже в тусклом свете пасмурного дня они сверкнули глубоким, густым огнем. Еще в коробке лежали монеты. Алина не разбиралась в нумизматике, но золотые диски с профилем Николая II узнала сразу. Царские червонцы.

Их было штук десять. Не состояние олигарха, но сумма, на которую можно купить неплохую иномарку или… свою мастерскую. Но самое главное лежало на дне. Сложенный вчетверо тетрадный лист в клеточку. Это было написано недавно. Шариковая ручка, дрожащий, но узнаваемый почерк бабушки Веры.

Алина развернула записку.

«Аля,

Если ты читаешь это, значит, ты меня не подвела.

Я знаю, что Михаил и Елена посчитали меня выжившей из ума старухой с этим матрасом. Я слышала, как они обсуждали дом еще при моей жизни — сколько стоит земля, как быстрее продать.

Я их не виню, жизнь сделала их жесткими. Им нужны деньги, всегда нужны деньги. Если бы я отдала им эту коробку, они бы продали всё в первый же день. Письма выкинули бы в мусор, часы и брошь сдали бы в ломбард по цене лома.

Для них это просто вещи. Активы. Но ты другая. Ты всегда любила слушать. Ты чинишь вещи, а не выбрасываешь их. Эти письма — это переписка моего отца и матери, и мои письма к твоему деду на фронт.

В них история нашей семьи, настоящая, без прикрас. Как мы голодали, как любили, как выживали. Это дороже любого золота. Брошь и монеты — это то, что моя мама (твоя прабабушка) зашила в пальто, когда бежала из Киева.

Мы берегли их на самый черный день. В 90-е было голодно, но я не продала. Берегла для особого случая. Черный день не настал для меня, слава богу. Может быть, он настанет для тебя, или наоборот — это будет день твоего старта.

Поступай с золотом как знаешь. Продай, если нужно жилье или мастерская. Не жалей. Вещи должны служить людям. Но письма сохрани. И память сохрани….