Побег в свадебном платье: какую правду о семье мужа узнала невеста, получив деньги и приказ исчезнуть

Свекор накрыл ее руку своей — широкой, теплой, с мозолями на ладони — и сжал коротко, почти грубо.

— Не оглядывайся. Чтобы не услышала — не оглядывайся и не останавливайся. Беги! — и вытолкнул ее в августовскую ночь.

Инга бежала между грядок с помидорами, спотыкаясь о колышки и веревки, чувствуя, как мокрая от росы трава хлещет по щиколоткам. Запах чернозема и укропа забивал ноздри, где-то далеко лаяла собака, а позади, в доме, хлопнула входная дверь и раздались мужские голоса — громкие, требовательные, чужие. Она не оглянулась. Добежала до забора, нащупала в темноте щеколду калитки, рванула на себя и выскочила на проселочную дорогу, по обеим сторонам которой чернели поля подсолнухов, уже тяжелых от семян, склонивших головы к земле.

«Нива» стояла метрах в двадцати, с выключенными фарами, и рядом с ней курил мужчина в кепке — невысокий, кряжистый, с лицом, которое невозможно запомнить.

— Инга Сафонова? — спросил он, не вынимая сигарету изо рта. — Да. Садитесь, быстро.

Она влезла на переднее сиденье, захлопнула дверь, и машина тронулась раньше, чем она успела пристегнуться. Мужчина — Назар Матвеевич, вспомнила она, — вел уверенно, не включая фар, ориентируясь по одним ему известным приметам. Проселок петлял между холмами, огибая село, и Инга, обернувшись, увидела, как в окнах дома вспыхивает свет: комната за комнатой, этаж за этажом, а к воротам подъезжают еще машины, слепя темноту галогеновыми лучами.

— Не смотри, — сказал Назар Матвеевич, не отрывая взгляда от дороги. — Толку никакого, а нервы попортишь.

— Кто эти люди?

— Плохие люди.

— Это я и сама поняла! — огрызнулась она, чувствуя, как страх превращается в злость. — Я имею право знать, от кого я бегу в ночь собственной свадьбы.

Назар Матвеевич помолчал, потом включил-таки фары. Они выехали на асфальтированную дорогу, и продолжать ехать вслепую было уже опасно.

— Знать слишком много — значит подвергать себя еще большей опасности. Так сказал Анатолий Васильевич, и я с ним согласен. Мое дело доставить тебя в целости, остальное — не моя компетенция.

Инга сжала сумку, лежавшую на коленях, и уставилась в лобовое стекло, за которым мелькали столбы и редкие огни далеких деревень. Несколько часов назад она танцевала с Германом под крики «Горько», смеялась, принимала букеты и конверты. А теперь сидела в чужой машине рядом с незнакомым мужчиной и не знала даже, жив ли ее муж.

Они остановились в вымершей деревне. Инга насчитала с десяток изб, большинство из которых стояли с заколоченными окнами и провалившимися крышами. Только в одной горел свет — тусклый, желтоватый, пробивавшийся сквозь ситцевые занавески. Назар Матвеевич заглушил мотор и кивнул на дверь.

— Зоя Ивановна тебя ждет. Я останусь в машине, покараулю.

Женщина, открывшая ей дверь, была из тех, кого раньше называли деревенской бабой: крупная, с натруженными руками и морщинистым лицом, но глаза у нее были молодые и внимательные.

— Проходи, девонька, — сказала она, отступая в сторону. — Чаю горячего выпьешь, согреешься. На тебе же лица нет.

Внутри пахло печным дымом и сушеными травами. Печь занимала половину комнаты, в красном углу теплилась лампадка перед почерневшей иконой, а на столе уже стояла чашка с дымящимся чаем и тарелка с ватрушками.

— Я не голодна, — сказала Инга, опускаясь на табурет.

— Поешь, все равно силы нужны будут.

Инга послушно взяла ватрушку, откусила, не чувствуя вкуса, и вдруг расплакалась — беззвучно, некрасиво, размазывая слезы по щекам вместе с остатками свадебного макияжа.

— Ну-ну, — Зоя Ивановна села рядом и погладила ее по спине. — Поплачь, поплачь. Слезы — они лечат.

— Я ничего не понимаю, — прошептала Инга сквозь всхлипы. — Почему я здесь? Почему свекор меня выгнал? Где мой муж?