Побег в свадебном платье: какую правду о семье мужа узнала невеста, получив деньги и приказ исчезнуть
— Бабкин. Еще от матери достался, — невозмутимо ответил Назар Матвеевич, и Инга поразилась его самообладанию. — Моль пожрала, выбросить жалко, память все-таки.
Пауза, долгая, мучительная, показавшаяся Инге вечностью. Она не дышала, боясь, что даже стук ее сердца услышат наверху. Наконец шаги двинулись дальше, к выходу, прочь от люка.
— Ладно, дед, поверим пока. — Голос звучал разочарованно, но с угрозой. — Но учти, если соврал, вернемся и спалим хату вместе с тобой и твоей теткой, и пепел по ветру развеем. Сафонов-старший уже у наших, кстати. Найдем его бабу — ему конец, быстрый и милосердный. Не найдем — тоже конец, только помедленнее и поинтереснее для нас.
Моторы взревели и стихли вдали, растворившись в шуме леса. Назар Матвеевич выждал еще минут пять, прежде чем откинуть ковер и открыть люк. Он помог Инге выбраться; она еле стояла на ногах, колени подгибались, перед глазами плыли темные круги.
— Уезжаем, — сказал он, и голос его впервые за эти дни звучал напряженно. — Прямо сейчас, пока не вернулись. Здесь больше оставаться нельзя.
Они выехали на рассвете следующего дня, когда туман еще стелился над полями молочной пеленой и проселочная дорога терялась в белесой дымке уже в десяти метрах от капота. «Нива» катила по проселку между стенами кукурузы, уже пожелтевшей и подсохшей к концу августа, с тяжелыми початками, клонящимися к земле. Инга смотрела в окно, пытаясь запомнить каждый поворот, каждый ориентир: одинокое дерево на холме, покосившийся столб без проводов, развилку с разбитым указателем — на случай, если придется возвращаться или бежать пешком. Она больше не была той испуганной девочкой, которая плакала в чужой кровати три дня назад, прижимая к груди сумку.
Черный внедорожник вынырнул из-за поворота так неожиданно, что Назар Матвеевич едва успел затормозить, и Ингу бросило вперед, на приборную панель. Машина перегораживала дорогу, и двое мужчин в кожаных куртках уже шли к ним неторопливой, уверенной походкой людей, привыкших к тому, что от них не убегают. Один держал руку за пазухой — жест, не оставлявший сомнений в том, что там спрятано.
— Пригнись! — крикнул Назар Матвеевич и вдавил педаль газа в пол так, что мотор взвыл.
«Нива» рванула с места, вильнула вправо, съехала с дороги и врезалась в кукурузное поле, ломая сухие стебли с громким треском. Желтые листья и стебли хлестали по капоту и стеклам, забивая обзор. Машина подпрыгивала на кочках и рытвинах так, что Инга билась головой о потолок, несмотря на ремень, и прикусила язык до крови. Позади взревел мотор внедорожника; он шел следом, ломая кукурузу и набирая скорость.
— Держись!
Назар Матвеевич крутанул руль влево, и «Нива» нырнула в узкий просвет между деревьями лесополосы, которую Инга даже не заметила за стеной кукурузы. Ветки скребли по бортам с визгом, боковое зеркало с треском оторвалось и улетело куда-то назад, лобовое стекло покрылось паутиной царапин, но машина продиралась вперед, где за деревьями угадывалась серая лента асфальта. Внедорожник отстал — слишком широкий и низкий, чтобы пролезть в эту щель между стволами. Они выскочили на шоссе и помчались прочь на третьей передаче, не оглядываясь, пока заимка и поле не остались далеко позади.
Инга разжала пальцы, которыми вцепилась в ручку двери, и обнаружила, что не чувствует рук — они онемели от напряжения и дрожали мелкой дрожью.
— Кто эти люди? — спросила она, когда голос наконец вернулся к ней. — Почему им так нужна именно я?
