Побег в свадебном платье: какую правду о семье мужа узнала невеста, получив деньги и приказ исчезнуть

Связаться с остальными удалось только к вечеру следующего дня. Герман и Назар Матвеевич, оторвавшись от погони, вышли к условленному месту у старой мельницы. Зою Ивановну пришлось оставить в безопасном доме у реки — она была слишком стара для таких переходов. Но когда все собрались в избе Пантелея Ефимовича и Инга рассказала то, что узнала, воцарилась тишина, нарушаемая только треском дров в печи.

— Я должна его спасти, — сказала она наконец. — Он всю жизнь хранил эту тайну ради меня. Теперь моя очередь.

Склады нашли на третий день: ржавые ангары бывшего колхоза, три внедорожника у ворот, охранники с собаками, обходящие периметр каждые полчаса. Инга лежала на холме, поросшем бурьяном, и смотрела в бинокль, который дал Пантелей Ефимович, на человека, привязанного к стулу внутри ангара: седовласого, с разбитым лицом, но не сломленным взглядом. Анатолий Васильевич. Ее свекор. Ее отец — настоящий, не по крови, а по выбору.

Человек в кожаной куртке, который что-то кричал ему, был Костылев. Бывший партнер, ставший врагом. Инга запомнила его лицо: широкое, с мясистым носом и маленькими глазками, полными жадности и злобы. Запомнила и поклялась себе, что он ответит за все.

Операцию готовили неделю. Пантелей Ефимович поднял старые связи: бывшие сотрудники силовых структур, ветераны, которые еще помнили, что такое честь и слово. Параллельно собирали доказательства: записи разговоров, документы о сделках с землей, показания свидетелей. Все это ушло в Следственный комитет через человека, которому можно было доверять.

В ночь штурма Инга должна была оставаться в укрытии — так решили все, и Герман взял с нее слово. Но когда она увидела, как Костылев приставил нож к горлу ее мужа и заорал: «Еще шаг, и ваш сынок погибнет!», что-то внутри нее щелкнуло, сломалось, перестроилось. Она вышла из-за ящиков, куда забралась вопреки всем запретам, и шагнула на свет.

— Я та, кого вы ищете, — сказала она голосом, который сама не узнала, — твердым, ровным, без дрожи. — Инга Медведева, наследница земель. Отпустите их, и я подпишу все, что хотите.

Костылев оскалился в торжествующей улыбке, отпустил Германа и шагнул к ней. Но в этот момент темноту прорезали синие всполохи мигалок, взвыли сирены, и голос из мегафона приказал всем лечь на землю. Следственный комитет прибыл вовремя, секунда в секунду, как было спланировано.

Анатолия Васильевича освободили в ту же ночь. Он был ранен, истощен, с переломанными ребрами и выбитыми зубами, но жив. Когда санитары несли его к машине скорой помощи, он нашел взглядом Ингу и прошептал: «Дочка… моя дочка». И она заплакала впервые за все это время — не от страха, не от боли, а от чего-то огромного и светлого, чему не было названия.

Измайлов приехал через три дня на черном внедорожнике, в дорогом костюме, с выражением человека, который привык покупать все и всех. Его предложение было простым — 50 миллионов за все земли, ее и Сафоновых, общим пакетом, и гарантии безопасности. Срок на размышление — три дня.

— Костылев — дурак, — сказал он, стоя на крыльце и брезгливо оглядывая скромный дом. — Кулаками такие вопросы не решают. Я предпочитаю договариваться.

Инга смотрела на него, на его дорогие часы, на его ухоженные руки, на его равнодушные глаза — и думала о своих родителях, которых она не помнила, о машине, летящей в овраг, о двухлетней девочке, оставшейся одной в огромном и жестоком мире.

— Передайте своему боссу, — сказала она, — что я лучше умру, чем подпишу хоть одну бумагу. Эта земля полита кровью моих родителей. Она не продается.

Три дня она не спала, сидела у окна, вздрагивая от каждого шороха, от каждой проезжающей машины. Герман ходил по дому как тень, проверял засовы на дверях, заряжал охотничье ружье Пантелея Ефимовича. Телефон молчал. Никто не знал, сработает ли план, дойдут ли документы до нужных людей, успеют ли…