Почему доярка выронила ведро, увидев ночного гостя коровы

Марина распахнула тяжёлую дверь коровника ровно в пять утра, когда за окнами стояла глухая декабрьская темнота. Морозный воздух ударил в лицо, но внутри было тепло.

Тёплый пар от дыхания тридцати коров встретил её густым облаком, смешанным с привычным запахом сена, навоза и молока. Сорок два года. Двадцать лет стажа дояркой, вдова уже пять лет. Эта ферма была её жизнью, единственным, что держало её в этом мире после потери мужа.

Она сбросила с плеч старую сумку, застегнула телогрейку до самого горла и включила тусклый свет. Лампы вспыхнули неохотно, осветив длинные ряды стойл и бетонный проход. Коровы зашевелились, застучали копытами, приветствуя хозяйку утренним шумом.

Марина двинулась вдоль прохода, машинально проверяя своих подопечных перед дойкой. Каждую знала по имени, по характеру, по привычкам, словно собственных детей. Вон Ласточка жуёт сено размеренно, Милка уже нетерпеливо переступает с ноги на ногу, Рябка косится на дверь, ждёт Ольгу, свою любимицу.

Всё шло как обычно, пока Марина не услышала странное мычание из дальнего угла коровника. Голос Зорьки, рыжей коровы с белой звёздочкой на лбу, самой спокойной из всего стада, звучал не так. Не привычное мычание, а тихое, почти плачущее, с надрывом, от которого по спине побежал холодок.

Марина ускорила шаг, обошла последний ряд, чувствуя нарастающую тревогу. Зорька стояла боком к двери стойла, вытянув шею, и оглядывалась назад, к дальней стене. Повторяла тот же жалобный звук снова и снова, переступая копытами.

Марина остановилась у щеколды, присмотрелась, пытаясь понять причину беспокойства животного. Корова явно чего-то боялась, её бока вздымались чаще обычного.

— Чего ты там, дурочка, испугалась? — ласково спросила женщина.

Она отодвинула щеколду, шагнула в стойло, обошла Зорьку сбоку, чтобы успокоить. Протянула руку, потрогала вымя — мягкое, молоко не пришло, хотя время было самое подходящее. Странно, вчера вечером всё было нормально, Зорька давала отличный надой.

Мастит? Но вымя не горячее, не твёрдое, никаких признаков воспаления. Корова снова дёрнулась, косясь на что-то за задними ногами, в тёмный угол. Марина сделала ещё шаг, заглянула за круп Зорьки и вскрикнула.

На примятой соломе у самой стены стойла лежал Юра-скотник. Лицом вверх, в неестественной позе, словно сломанная кукла. Шея под странным углом, голова завалена набок, глаза смотрят в потолок стеклянным взглядом.

Телогрейка задралась, обнажив синюю застиранную майку, на сапогах виднелись пятна зелёной краски. Та самая краска, которой месяц назад обновляли стены доильного зала. Руки раскинуты, пальцы скрючены, будто он пытался за что-то ухватиться в последний момент.

Марина замерла, не могла вдохнуть, сердце пропустило удар. В голове пустота, только один глупый вопрос: как он сюда попал? Зачем Юра полез в стойло к корове, если его работа — корма и уборка?

Зорька отступила ещё дальше, прижалась боком к доске, мычала тише, жалобнее, чувствуя смерть рядом. Из груди Марины вырвался крик — негромкий, сдавленный, скорее хрип ужаса. Она рванула назад, споткнулась о порог стойла, упала на колени прямо в навозную жижу, но даже не заметила этого.

Крик стал громче, превратился в вопль, который разнёсся по всему коровнику. Руки задрожали, не слушались, она пыталась подняться, но ноги были ватными. Через минуту на её крик сбежались все, кто был на смене.

Прибежала Ольга, ещё две доярки, запыхавшийся завфермой Фёдор Николаевич. Он первым зашёл в стойло, присел на корточки у тела, коротко осмотрел, не боясь запачкать дорогие брюки.

— Напился, упал, — сказал он сразу, даже не поднимая головы, с каким-то раздражением.

— Опять, в хлам, сколько раз говорил: не пей на работе, до добра не доведёт.

— Скорую, — выдохнула Марина, поднимаясь с колен и вытирая грязные руки о фартук. — И полицию надо вызвать.

— Да какую полицию, жив ещё может… — огрызнулась одна из доярок, Танька, но голос её дрогнул, выдав страх. Фёдор Николаевич нащупал пульс на запястье Юры, подержал секунду, покачал головой. Молча достал мобильный, набрал номер, глядя куда-то в сторону.

Говорил коротко, без эмоций, как будто заказывал очередную партию комбикорма.

— Приезжайте, человек умер в коровнике, адрес знаете, ферма за селом.

Марина встала, отошла к противоположной стене, пытаясь унять дрожь.

Не могла оторвать взгляда от Юры, лежащего в соломе. На его шее, чуть выше грязного ворота синей майки, виднелась тонкая полоска. Тёмная, ровная, горизонтальная борозда, словно от верёвки.

Все уже переговаривались между собой, строя версии случившегося. Пьяный Юра, как всегда, допился, забрёл в коровник погреться, поскользнулся, упал лицом вниз. Проломил череп или сломал шею о бетонный бордюр — дело житейское.

Ночь морозная была, минус двенадцать, вот и замёрз, пока его никто не хватился. Логично, просто, удобно для всех, особенно для начальства. Фёдор Николаевич уже облегчённо вздохнул, понимая, что проблем быть не должно.

Несчастный случай, без лишних вопросов и проверок трудовой инспекции. Марина слушала и молчала, но внутри у неё всё протестовало. Она смотрела на борозду на шее Юры и понимала — так не падают.

Потом перевела взгляд на щеколду стойла. Та висела косо, петля вырвана наполовину, древесина на сколе свежая, светлая. Вчера щеколда была цела, Марина сама закрывала её после вечерней дойки.

Когда завфермой и доярки отошли к выходу ждать скорую, Марина осталась одна. Зашла обратно в стойло, обошла Зорьку (та стояла тихо, опустив голову) и присела рядом с телом. Протянула руку, провела пальцем по шее Юры, по той тёмной бороздке.

Полоска шла горизонтально, слишком ровно для случайного падения, слишком глубоко вдавлена в кожу. Марина наклонилась ближе, всмотрелась в его руки. На ладонях Юры ссадины, царапины, на телогрейке рваные следы, будто его тащили по полу.

Под ногтями грязь и что-то тёмное, похожее на чужую кровь или кожу. Она выпрямилась, огляделась внимательнее. На полу стойла, помимо крови, виднелись смазанные следы, полосы в навозе и соломе.

Как будто кто-то волок тяжёлый груз от двери к стене, прямо туда, где сейчас лежал Юра. Марина шепнула почти беззвучно, глядя на мёртвое лицо скотника: