Почему доярка выронила ведро, увидев ночного гостя коровы

— Не упал ты, тебя тянули.

Зорька тихо замычала, жалобно, как будто соглашалась с догадкой. Марина встала, вышла из стойла, прикрыла за собой дверь, стараясь не шуметь. Руки дрожали, но страх сменился холодной решимостью.

В голове крутилась одна мысль: это не несчастный случай. Это что-то другое, что-то страшное, что пытаются скрыть. Снаружи уже слышался вой сирены полицейской машины.

Участковый Самойленко приехал через сорок минут вместе с врачом скорой. Вышел из машины неторопливо, поправил шапку с кокардой, затянул ремень на пузе. Пятьдесят лет, усталое лицо, взгляд человека, который видел всё и ничему уже не удивляется.

Зашёл в коровник, даже шапку не снял, окинул всех скучающим взглядом.

— Ну что, девчата, доигрался ваш герой? — бросил он, не глядя на доярок.

Марина поднялась с лавки, где сидела, обняв себя за плечи, хотела возразить.

Но Самойленко уже прошёл мимо, направляясь к стойлу уверенным шагом хозяина положения. Врач, пожилой мужчина с потрёпанным кейсом, поплёлся следом, зевая на ходу. Осмотр тела длился минут десять, не больше, чисто для проформы.

Врач присел у тела, пощупал пульс, заглянул под веки, пробормотал что-то про окоченение. Самойленко стоял рядом, записывал в блокнот короткие фразы, без лишних вопросов.

— Алкогольное опьянение, черепно-мозговая травма, перелом шейных позвонков, — сказал врач, поднимаясь и отряхивая колени.

— Упал, ударился, замёрз, типичный случай для нашего района. Самойленко кивнул, захлопнул блокнот, пряча ручку. Понятно, несчастный случай, «глухаря» вешать не придётся.

— Фёдор Николаевич, оформим как положено, морг заберёт тело, потом родственникам отдадим. Завфермой облегчённо выдохнул, закивал, сразу повеселев. Марина шагнула вперёд, не выдержала несправедливости.

— Подождите, там на шее борозда! И щеколда сломана, и следы… его тащили!

Самойленко повернулся к ней медленно, посмотрел так, будто видит назойливую муху.

— Ты доярка или эксперт-криминалист?

— Я… Я просто видела, там явно что-то не так, — голос Марины дрогнул, но она не отступила. Врач уже уходил к выходу, махнул рукой, не оборачиваясь.

— Борозда от ворота куртки, когда падал, обычное дело при таких травмах.

Самойленко сунул блокнот в карман, тоже двинулся к двери, всем видом показывая, что разговор окончен.

— Марина, не выдумывай. Юра пил, все в селе знают. Напился, упал, помер — бывает, не надо тут детектив разводить.

Он вышел на морозный воздух. Фёдор Николаевич проводил его до машины, о чём-то негромко переговариваясь и пожимая руку. Марина осталась стоять посреди коровника, глотая злые слёзы.

В горле стоял комок, перед глазами мутнело от бессилия. В раздевалке, когда приехала труповозка и увезли тело, доярки уже начали перешучиваться. Танька рассказывала, как Юра неделю назад спал в сеннике, перепутав его с домом.

Ольга добавила историю про то, как он однажды искал свои сапоги три часа, а они были у него на ногах. Смеялись негромко, нервно, пытаясь отогнать страх смерти. Марине было тошно от этих шуток, словно они предавали память человека.

Словно Юру уже похоронили второй раз, теперь — в анекдотах и байках. Вечером она дождалась Ольгу у крыльца фермы, когда та вышла покурить. Та курила, прислонившись к стене, дым уходил вверх тонкой струйкой в звёздное небо.

— Оль, ты же видела? Борозда видна на шее, следы волочения.

Ольга затянулась, выпустила дым, помолчала, глядя под ноги.

— Видела. И что с того?

— И что толку? Самойленко уже всё решил, завфермой доволен, все довольны. Юра — пьяница, умер как пьяница, закрыли тему.

Марина сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Но это неправда, его убили!

Ольга повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. Голос стал тише, жёстче, без обычной мягкости.

— Марин, если это убийство, то убивал кто-то из наших, местных.

— Чужой ночью сюда не войдёт, не зная, где что, где коровы, где двери, где свет, понимаешь? Марина поняла, и от этого стало ещё страшнее. Враг не из города, не пьяная случайная драка, не залётный бродяга.

Враг здесь, на ферме, ходит рядом. Кто-то, кого она знает, с кем здоровается за руку. Кто-то, с кем пьёт чай в обеденный перерыв и обсуждает новости.

Кто-то, кто каждый день улыбается ей в лицо, скрывая звериную сущность. Молчали минуту, слушая лай собак в деревне. Ольга докурила, бросила окурок в снег, растоптала сапогом.

— Если ты полезешь копать, Марин, будь готова. Они тебя сожрут, раздавят. Одну, без вариантов.

— Я не одна. Ты же со мной.

Ольга усмехнулась горько, поправляя платок.

— Пока да. Пока я с тобой, но мне тоже страшно.

Они разошлись в разные стороны. Марина шла домой через тёмную деревню, мимо покосившихся заборов и чёрных окон. Думала о Юре, о его простой и нелепой жизни.

О том, что его просто списали, как старую корову на падёж, без сожаления. Никому не нужен, никому не жалко. Пьяница, работяга — и всё, приговор вынесен обществом.

Она вспомнила, как Юра летом чинил ей калитку, молча, не попросив ничего взамен, даже бутылки. Как зимой притащил вязанку дров, оставил у крыльца, чтобы ей не таскать тяжести. Как возился с телятами часами, терпеливо, хотя это была не его работа, а телятницы.

Да, пил, но был человеком с доброй душой. А теперь его имя стало поводом для грязных анекдотов. Марина зашла домой, разделась, умылась ледяной водой из ведра, чтобы прийти в себя.

Села за стол, достала чистую тетрадь, ручку. Начала записывать всё, что запомнила, каждую деталь. Борозда на шее, сломанная щеколда, следы волочения, ссадины на ладонях.

Грязь под ногтями, косой взгляд Самойленко, явное облегчение завфермой. Писала долго, мелким почерком, не пропуская ничего, словно составляла протокол. Когда закончила, захлопнула тетрадь, спрятала в шкаф под постельным бельём.

Легла спать поздно, но не спала, ворочалась. Лежала в темноте, слушала тишину старого дома. И знала: завтра она вернётся в то стойло и посмотрит ещё раз, внимательнее.

На следующий день Марина работала как обычно, стараясь не привлекать внимания. Дойка, уборка, кормёжка — всё на автомате. Но внутри всё горело от нетерпения и страха…