Почему доярка выронила ведро, увидев ночного гостя коровы

Она ждала вечера, когда ферма опустеет. Когда смена закончилась, все разошлись по домам. Ольга на автобус в соседнее село, Танька домой, завфермой укатил в контору.

Марина задержалась, сославшись на то, что нужно проверить Зорьку: вдруг, правда, мастит начинается. В коровнике остались только она и коровы, жующие жвачку. Тишина, нарушаемая лишь шуршанием сена и редким мычанием.

Марина включила яркий фонарик — принесла из дома специально для осмотра. И пошла к стойлу Зорьки, сердце стучало в горле. Корова встретила её спокойнее, чем вчера, стресс прошёл.

Мычала тихо, привычно, узнавая хозяйку. Молоко утром давала нормально, значит, успокоилась. Марина погладила её по шее, шепнула: «Прости, девочка, сейчас опять тут копаться буду».

Она открыла дверь стойла, зашла внутрь, освещая каждый угол. Направила луч фонарика на косяк двери. Вблизи стало видно то, что вчера в суматохе не рассмотрела.

Свежие трещины в старой древесине, светлые щепки, торчащие из-под петли. Кто-то недавно ломал эту дверь с силой. Или выламывал изнутри, пытаясь выбраться.

Марина присела, осмотрела петлю внимательно. Саморез выкручен и вбит заново, но криво. Головка сбита, резьба сорвана, явно спешили.

Сделано грубо, наспех, лишь бы держалось. На щеколде, с внутренней стороны, тёмное пятно, уже засохшее. Марина потрогала пальцем: шершавое, бурое — кровь.

Слишком высоко, чтобы корова задела случайно. Она выпрямилась, огляделась по сторонам. На полу стойла, помимо вчерашней крови, которую уже присыпали свежими опилками, виднелись следы.

Ни копыт, ни сапог, а что-то другое. Размазанные полосы в навозе, ведущие от двери к дальней стене. Ширина такая, как будто тащили человека за плечи или за ноги волоком.

Марина медленно прошла по этим следам, светя фонариком под ноги. У стены, где вчера лежал Юра, солома примята странным образом. Не так, как лежит корова, свернувшись калачиком.

А здесь длинная полоса от двери до угла, сплошная борозда. Человека явно волокли уже безвольного. Она вышла из стойла, прикрыла дверь, та скрипнула.

Звук слишком свежий для старой, притёртой доски. Марина снова присмотрелась к механизму. Поверх старой, растрескавшейся планки щеколды кто-то прибил новую рейку.

Гвозди блестят, не ржавые, шляпки светлые. Зачем чинить щеколду сразу после смерти Юры, в такой спешке? Она пошла дальше, к конторе завфермой, проверить ещё одну догадку.

Дверь заперта, света нет. Но в окне виден журнал дежурств, небрежно лежащий на подоконнике. Марина попробовала окно — старая рама поддалась, не заперто.

Открыла, просунула руку, достала журнал, дрожа от холода и страха. Пролистала до позавчерашнего числа, ища нужную смену. Дежурный — охранник Колька.

Подпись размашистая, крупная, на полстраницы. Запись: «Дежурил с 22:00 до 6:00, происшествий нет, всё спокойно». Марина медленно закрыла журнал, чувствуя злость.

Слишком спокойно у тебя тут, Колька, для ночи с трупом. Человек умер в твою смену, а ты ничего не видел, не слышал. Ни криков, ни шума, ни драки, ни возни.

Ничего не записал, значит, либо спал, либо врал. Она вернула журнал на место, аккуратно закрыла окно. Пошла к выходу, но по пути заглянула в подсобку за коровником, где хранился инвентарь.

Там лежали старые шланги, сломанные вёдра, вилы, лопаты — всякий хлам. Марина светила фонариком, осматривая тёмные углы. В дальнем углу, за кучей мешков с комбикормом, лежала верёвка.

Толстая, пеньковая, скрученная небрежным кольцом. Она подошла, присела на корточки. Верёвка старая, но на одном конце – узел.

Странный, не такой, каким обычно вяжут мешки на ферме. Петля, аккуратная, скользящая. И на ней – тёмные пятна, похожие на запекшуюся кровь.

Марина не стала трогать, только посветила, запомнила, где лежит. Вышла из подсобки, плотно закрыла дверь. Руки дрожали так, что фонарик ходил ходуном.

Вечером она пришла к Ольге домой, постучала в дверь. Та открыла в халате, удивлённо подняла брови, увидев подругу в такое время.

— Марин, ты чего? Случилось что?

— Надо поговорить, пусти.

Они сели на кухне, Ольга поставила чайник на плиту. Марина достала тетрадь, разложила свои записи на клеёнке.

— Я сегодня осмотрела стойло. Там куча странного.

— Двери ломали, щеколду чинили впопыхах. Следы, как будто кого-то тащили волоком. И в подсобке верёвка с петлёй, на ней кровь.

Ольга слушала молча, лицо каменное, губы сжаты.

— Ты это Самойленко покажешь? — спросила она тихо.

— Да он пошлёт меня, уже послал открытым текстом.

— Тогда зачем копаешь?

Марина посмотрела ей в глаза твердым взглядом.

— Потому что Юру убили. И спустят всё на тормозах, как всегда. А я не могу молчать, совесть не даёт.

Ольга наливала чай, руки у неё слегка дрожали.

— Хорошо, тогда надо смотреть документы по скотине. Если кто-то убил Юру, значит, было за что, был мотив. Юра пил, но не вор, не скандалист, мухи не обидит.

— Что он мог увидеть такое, за что его грохнули? — рассуждала Ольга.

Марина кивнула, соглашаясь с логикой. Они сидели до ночи, строили версии, перебирали варианты.

Юра работал скотником, отвечал за телят, молодняк, перегон на выпас. Имел доступ ко всем загонам, ко всем документам по поголовью, знал реальное количество скота. Видел, кого привозят, кого увозят, кого списывают на мясо.

Может, увидел что-то не то? Ольга вспомнила, что у неё есть знакомая бухгалтерша Лена в конторе. Можно попросить копии ведомостей, если аккуратно.

Неофициально, конечно. Марина согласилась, это был шанс. Они договорились встретиться завтра вечером, когда Ольга достанет бумаги.

Марина ушла домой поздно, почти в полночь. Шла по тёмной дороге, оглядываясь на каждый шорох. Казалось, кто-то идёт следом, прячется в тенях.

Но оборачивалась — никого, только ветер. Дома она ещё раз записала всё в тетрадь, чтобы не забыть детали. Свежие щепки на двери, саморез, кровь на щеколде, следы волочения.

Верёвка с петлёй, лживая запись Кольки в журнале. Каждую мелочь зафиксировала. Закрыла тетрадь, легла спать, спрятав записи.

Но сна не было, тревога давила на грудь. В голове крутились мысли, одна страшнее другой. Кто убил Юру?

Зачем? И главное: кто следующий, если она не остановится в своём расследовании? Через два дня Ольга пришла к Марине с толстой папкой под курткой.

Лена-бухгалтерша дала копии ведомостей по поголовью, движению скота, закупкам и списаниям за последние полгода. Передала через Ольгу с одним условием — никому не говорить, откуда документы. «Только не говорите, что это я, — шептала Лена, сунув папку Ольге в подсобке. — Здесь такие деньги крутятся, что меня, как того телёнка, спишут в падёж, и никто не найдёт в лесопосадке».

Марина разложила бумаги на кухонном столе под лампой. Ольга села напротив, надела очки. Они начали сверять: что по документам, что по факту в стойлах и загонах.

Первое несоответствие нашлось быстро, даже искать долго не пришлось. По ведомостям на ферме числились три племенные тёлки голштинской породы, завезённые в сентябре. Стоимость каждой — 100 тысяч гривен.

Итого 300 тысяч гривен бюджетных денег. Марина и Ольга переглянулись в недоумении. Никаких племенных голштинок они не видели и в помине.

В загоне для молодняка стояли обычные помеси, местные черно-рябые, по 15–20 тысяч гривен максимум. Разница колоссальная. Дальше — больше.

По бумагам был оформлен падёж телёнка №341 за день до смерти Юры. Причина — острое кишечное расстройство, летальный исход, акт утилизации. Ветврач Литвиненко подписал акт собственноручно.

Марина прищурилась, вспоминая, потирая лоб. Телёнок 341 — рыжий бычок с белым пятном на лбу, приметный. Она видела его живым позавчера, он стоял в дальнем ряду, спокойно жевал сено.

Ольга полистала дальше, нашла ещё три подобных случая за месяц. Телята, по документам умершие или проданные на мясокомбинат, на самом деле живы. Но бирки на ушах у них другие, перевешенные.

Кто-то переставлял номера, путая следы. Схема становилась понятна даже им, простым дояркам. По документам закупаются дорогие племенные животные, получаются субсидии и деньги из бюджета.

На деле привозят дешёвых местных, разницу кладут в карман. Потом часть настоящих племенных телят (если они вообще были) списывают по фиктивному падежу. А реально вывозят налево и продают за полную цену частным фермерам в другую область.

Двойная прибыль, чистый криминал. Марина провела пальцем по строке: «Падёж телёнка номер 341». Дата, подпись ветврача Литвиненко, подпись завфермой.

Подняла взгляд на Ольгу, глаза горели гневом.

— Живой падёж. Ну и кто тут мёртвый — Юра или совесть у некоторых?