Почему после находки под стелькой учительница немедленно позвонила директору школы

— Не подходите!

Но он не успел нажать на курок. Сзади на него набросился Сомов, который, как оказалось, вошёл в здание вместе со штурмовой группой. Он выбил оружие из его руки. Через секунду Виктор уже лежал на полу, и на его запястьях защёлкнулись наручники.

Марина бросилась к Егору, разрезая верёвки на его руках.

— Ты цел? Ты не ранен?

— Я в порядке, — сказал мальчик, хотя его всего трясло. — Я знал, что вы меня спасёте.

Она крепко обняла его, вдыхая запах его волос, чувствуя, как бьётся его сердце.

— Всё кончено, — шептала она. — Теперь всё будет хорошо.

Когда их выводили из здания, их окружили журналисты. Вспышки фотокамер, крики, вопросы. Сидоров и Сомов оттеснили их, создавая живой коридор. Проходя мимо машины, в которую сажали Виктора, Марина на мгновение встретилась с ним взглядом. В его глазах больше не было ненависти, только пустота. Полное, сокрушительное поражение. Шах и мат.

Зал суда был наполнен до отказа. История о мальчике-сироте, которого спасла простая сельская учительница, и о коварном дяде-убийце облетела всю страну. Журналисты из столичных изданий, телевизионные камеры, просто любопытствующие — все хотели увидеть финал этой драмы. Марина сидела на скамье для свидетелей рядом с Сомовым. Она держала за руку Егора, который, несмотря на разрешение остаться дома, настоял на том, чтобы присутствовать.

— Я должен это видеть, — сказал он. — Я должен видеть, что он больше никогда никому не причинит вреда.

Виктор Ковалёв в клетке для подсудимых выглядел жалко. Дорогой костюм сменила тюремная роба, на лице щетина, в глазах апатия. Он отказался от адвоката и почти не реагировал на происходящее.

Доказательства, представленные обвинением, были неопровержимы. Дневник отца, аудиозаписи с угрозами, показания Павла, Марины, экспертов, подтвердивших подделку документов и умышленный характер аварии. Самым сильным моментом процесса стали показания Марины. Она говорила спокойно, без лишних эмоций, рассказывая всё с самого начала, с того дня, когда увидела рваные ботинки мальчика. Она рассказывала о своей находке, о страхе, о поездке в Озёрск, о ночном нападении. Когда она дошла до сцены в кабинете директора, в зале воцарилась мёртвая тишина.

— И когда он направил оружие на ребёнка, — её голос дрогнул, — я поняла, что у меня нет права бояться. Я должна была спасти его. Любой ценой.

Она посмотрела на Егора, и их взгляды встретились. В этот момент между ними была не просто связь учительницы и ученика, а нечто гораздо большее — связь двух людей, прошедших вместе через смертельную опасность и ставших друг для друга семьёй.

Когда судья предоставил последнее слово подсудимому, Виктор медленно поднял голову.

— Я не буду просить о снисхождении, — сказал он глухим, безжизненным голосом. — Я всё потерял. Брат всегда был лучше меня, умнее, удачливее. Его все любили. А меня… меня только боялись. Я хотел доказать, что я тоже чего-то стою. Хотел забрать то, что, как мне казалось, принадлежит мне по праву. Но я зашёл слишком далеко.

Он перевёл взгляд на Егора.

— Прости меня, парень, — сказал он. — Если сможешь. Твой отец был хорошим человеком. Лучше меня.

Это было не раскаяние, а констатация факта. Приговор был суровым — двадцать лет лишения свободы в колонии строгого режима. Когда Виктора уводили, он не оглянулся.

Выйдя из здания суда, они оказались в кольце журналистов.

— Марина Сергеевна, что вы чувствуете сейчас? Как вы решились на такой смелый поступок? Егор, что ты будешь делать дальше?

Сомов и Сидоров, ставшие за это время их друзьями, оттеснили толпу, помогая им добраться до машины.

— Оставьте их в покое, — рявкнул Сомов. — Дайте людям начать новую жизнь.

По дороге домой Егор молчал, глядя в окно. Марина не тревожила его. Она понимала, что сегодня для него закончилась целая эпоха. Эпоха страха, потерь и борьбы.

— Марина Сергеевна, — сказал он, когда они уже подъезжали к Тихоречью.

— Да, родной.

— Можно я буду называть вас мамой?

Марина резко нажала на тормоз. Машина остановилась на обочине. Она повернулась к мальчику. Он смотрел на неё своими серьёзными, взрослыми глазами, и в них стояли слёзы.

— Конечно, можно, — прошептала она, и её собственные слёзы хлынули потоком. — Конечно, сынок.

Она перебралась на заднее сидение и крепко обняла его. Они сидели так долго, двое людей, обретших друг друга в этом жестоком, но иногда таком удивительно справедливом мире. Мать и сын. Не по крови, а по выбору сердца.

Через неделю состоялось ещё одно заседание суда, на этот раз по делу об опеке. Процедура была формальной. После всего произошедшего ни у кого не было сомнений, что лучшего опекуна, чем Марина, для Егора не найти. Когда судья, пожилая женщина с добрыми глазами, зачитала решение о передаче Егора Ковалёва под опеку Марины Сергеевны Волковой, Егор встал и громко, на весь зал, сказал:

— Спасибо.

Он подошёл к Марине и взял её за руку.

— Пойдём домой, мама.

И они пошли. Домой. В свою новую общую жизнь. Впереди их ждало много трудностей. Нужно было восстанавливать дом, решать финансовые проблемы, учиться быть настоящей семьёй. Но теперь они были вместе. И это было главным.

В тот вечер, укладывая Егора спать, Марина нашла на его подушке маленький, вырезанный из дерева кораблик.

— Это тебе, — сказал он. — Чтобы ты никогда не боялась плыть против течения.

Она взяла кораблик. Он был тёплым, гладким, пахнущим деревом и детскими руками.

— Спасибо, сынок, — сказала она. — Я буду хранить его всегда.

Она поцеловала его в лоб и вышла из комнаты. В гостиной её ждал Сомов. Он сидел в кресле у камина, который они растопили впервые с наступления весны.

— Ну что, учительница? — сказал он, глядя на огонь. — Справилась?

— Мы справились, — поправила она, присаживаясь напротив.

— Ты… — он покачал головой. — Ты одна поверила. Ты одна не сдалась. Ты настоящий боец.

Она улыбнулась…