Почему после одного разговора с супругой влиятельный муж сам вызвал полицию, чтобы сдаться

— спросил, как будто вчера ничего не было. — Готов.

Он налил себе, выпил стоя. Посмотрел на часы. — Вечером, может, в ресторан сходим, давно не ходили?

Я не ответила. Он поставил кружку в раковину, надел пальто, взял ключи. — Я позвоню, — сказал и ушел.

Хлопнула дверь. Я сидела и слушала, как удаляются его шаги. Те, легкие, утренние, деловые.

Человек шел на работу. Человек планировал ресторан на вечер. Человек чисто выбрит и хорошо одет.

Я взяла телефон. Пять пропущенных. Виктория звонила с ночи.

Она всегда звонила в неожиданное время: то в три ночи, то в шесть утра. Там, откуда она обычно звонила, время шло иначе. Я написала: «Все хорошо, позвоню позже».

Отложила телефон. «Позвоню позже» — это значило «никогда». Это значило, я не могу говорить, потому что буду плакать.

А если буду плакать, придется объяснять. А объяснять я не хочу, потому что она скажет что-то такое, отчего все рухнет. А мне казалось, что рушить нечего.

Я вышла на балкон. Осень стояла серая, мокрая, с запахом прелых листьев и чего-то острого в воздухе. То ли первый снег где-то совсем рядом, то ли просто северный ветер, который умеет пахнуть зимой задолго до зимы.

Во дворе бабушки уже заняли свою скамейку. В пальто, в платках, с авоськами. Одна подняла голову, посмотрела на меня, потом отвела взгляд.

Тетя Зина с четвертого этажа. Она слышала все, всегда слышала. Стены тонкие, она живет прямо под нами.

Мы с ней здоровались в подъезде, но никогда, ни разу она не сказала ничего. Я ушла с балкона, закрыла дверь. Работала до обеда удаленно: таблицы, сметы, акты приема-передачи.

Строительная компания была абстракцией. Электронные письма, цифры, иногда голосовые звонки. Живых людей почти не было.

Дмитрий однажды сказал, что это удобно. Не надо никуда ездить, сидишь дома, занимаешься делом. Он говорил это как заботу, я поняла это потом.

В два часа дня позвонили в дверь. Я не ждала никого, Дмитрий возвращался к семи. Курьер приходил по средам.

Я подошла к двери, спросила, кто. Открой, сказал голос с той стороны. Я открыла.

Виктория стояла в коридоре с военным рюкзаком на плече. В гражданском, джинсы, темная куртка, ботинки на плоской подошве. Коротко стриженные волосы, загар человека, который провел лето не на курорте.

Ровный, глубокий, на скулах и на лбу. И усталость. Настоящая, глубокая.

Та, что не уходит от одного ночного сна, которая живет в линии плеч и в том, как стоят ноги. Первую секунду мы просто смотрели друг на друга. Потом ее взгляд переместился на мою скулу.

Слева лиловая с переходом в желтую. Я не успела ничего сказать, наложить грим, надеть шарф повыше, приготовить объяснение. Она просто стояла и смотрела.

Я никогда в жизни не видела у нее такого лица. Она молчала. Несколько секунд, которые были длиннее, чем секунды обычно.

Потом переступила порог, поставила рюкзак у стены, закрыла за собой дверь. — Чай есть? — спросила она. — Есть.

— Хорошо. Она прошла на кухню, как будто бывала здесь всегда. Хотя нет, последний раз она была здесь больше года назад, проездом, на несколько часов.

— Ставь чайник. Я поставила чайник. Она села на табуретку напротив окна, облокотилась на стол, посмотрела во двор.

На тех же бабушек, на те же качели. Ничего не сказала ни про синяк, ни про то, почему я не брала трубку. — Ты без предупреждения, — сказала я наконец.

— Билет взяла ночью. Она повернулась. — Отпуск, первый за два года, четырнадцать дней.

— И ты сразу сюда? — А куда еще?