Почему записка маленького цветочника заставила бизнесмена бросить всё и бежать обратно

— Максим.

— А меня Артем. Давай, Максим, я куплю у тебя вот этот букет.

Он показал на самый пышный, где ромашек было больше всего. Достал из кармана бумажник, вытащил крупную купюру. Мальчик принял деньги, и глаза его расширились.

— Дядя, тут пятьсот. У меня сдачи нету столько.

— А сдачи не надо. Оставь себе, купишь что-нибудь вкусное. Мороженое там или шоколадку.

Максим смотрел на купюру так, словно держал в руках сокровище. Потом поднял глаза на Артема, и в них блеснуло что-то странное — не радость, а почти взрослая благодарность, смешанная с какой-то затаенной болью.

— Спасибо, дядя Артем. Я буду молиться за ваше здоровье.

Артем замер. Странная фраза для семилетнего ребенка. Так говорят старушки в церкви, а не мальчишки с веснушками на носу.

— Молиться? — переспросил он. — Ты что, в церковь ходишь?

— Бабушка научила. Она говорит, за добрых людей надо молиться, чтобы Бог их берег.

Что-то сжалось в груди Артема. Он потрепал мальчика по выгоревшим волосам.

— Ты хороший парень, Максим. Ну, бывай. Удачи тебе с остальными букетами.

Мальчик кивнул, прижимая купюру к груди. Артем сел в машину, положил букет на пассажирское сидение и выехал на трассу. До ресторана оставалось минут тридцать езды. Артем включил радио, но музыка не слушалась. Мысли возвращались к мальчику. Один на трассе, с ведрами цветов. В застиранной рубашке. С этими взрослыми глазами. «Я буду молиться за ваше здоровье». Откуда в ребенке такая серьезность?

Впрочем, Артем знал откуда. Он сам был таким. В интернате быстро взрослеешь. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не сегодня. Сегодня хороший день. Сегодня свидание с Еленой. Сегодня все будет хорошо.

Ресторан «Старая мельница» располагался в живописном месте на берегу реки. Артем припарковался, взял букет и вышел из машины. До встречи еще пятнадцать минут, он приехал раньше, чтобы не нервничать в пробках. Вечер выдался теплым. По набережной гуляли парочки, мамы с колясками, старики с собаками. Пахло речной водой и цветущей липой.

Артем присел на скамейку у входа в ресторан и положил букет на колени. Надо бы написать Елене, что он на месте. Он достал телефон, но взгляд упал на цветы. Букет действительно был красивый. Ромашки белые, чистые, как детская улыбка. Васильки синие, яркие. И еще какие-то мелкие розовые цветочки, рассыпанные между ними. Максим хорошо постарался. Собрал, перевязал нитками. Сколько ему лет — семь? Восемь? В этом возрасте другие дети играют в планшеты, а он с утра до вечера сидит у дороги, торгует цветами.

Артем поднес букет к лицу, вдохнул запах. Пахло лугом, летом, чем-то далеким и забытым. И тут он заметил бумажку. Между стеблями, почти у самой нитки, белел сложенный листок. Артем нахмурился, осторожно вытащил его. Бумага была вырвана из школьной тетради в клеточку, сложена вчетверо. Он развернул и прочитал корявые детские буквы: «Спасибо, что купили. Вы спасете меня от детдома. Максим».

Артем прочитал еще раз. И еще. Буквы расплывались перед глазами. «Вы спасете меня от детдома». Мир вокруг словно замер. Смех прохожих, шум машин, музыка из открытых окон ресторана — все отступило куда-то далеко. Остался только этот листок в клеточку и детский почерк.

Артем закрыл глаза, и память швырнула его на 25 лет назад. Ему шесть лет. Интернат номер три города Калинова. Длинный коридор с облупившейся зеленой краской. Запах хлорки и вареной капусты. Железные кровати в спальне на 20 человек. Одеяла колючие, подушки плоские. Ночью кто-то всегда плачет, уткнувшись в эти подушки, чтобы воспитательница не услышала.

Артем тоже плакал. Первые месяцы, каждую ночь. Он не понимал, почему мама его оставила. Не понимал, что она умерла — ему сказали только, что мама уехала далеко. Он ждал, что она вернется. Каждый день смотрел в окно на дорогу, ведущую к воротам интерната. Каждый раз, когда приезжала чья-то машина, сердце колотилось от надежды. Мама не приехала.

Потом были комиссии. Чужие тети и дяди в костюмах, которые смотрели на детей как на щенков в приюте. Выбирали. Маленьких, симпатичных, без проблем со здоровьем. Артем был худой, нескладный, с вечно разбитыми коленками. Его не выбирали.

Он помнил одну ночь особенно четко. Ему почти семь, через месяц день рождения. Старшие мальчишки сказали, что после семи лет уже никого не усыновляют. «Ты тут до восемнадцати просидишь, — сказал один здоровый рыжий пацан, — а потом на улицу. И сдохнешь под забором, как собака».

Артем не спал всю ночь. Лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри растет что-то холодное, тяжелое, страшное. Он не хотел жить в интернате до восемнадцати лет. Он хотел домой. Но дома не было.

А потом появились они. Петр Сергеевич и Нина Павловна Соловьевы. Пришли за неделю до его дня рождения. Невысокие, немолодые, с добрыми лицами. Нина Павловна присела перед ним, посмотрела в глаза и сказала: «Здравствуй, Артемка. Хочешь поехать к нам в гости?»

Он не поверил. До последнего не верил, даже когда они оформляли документы, даже когда вели его к машине, даже когда он впервые вошел в их квартиру, теплую, светлую, пахнущую пирогами. Ждал, что это ошибка. Что его вернут обратно.

Его не вернули. Соловьевы стали его семьей. Мамой и папой. Они дали ему свою фамилию, свое тепло, свою любовь. Петр Сергеевич умер пять лет назад от сердечного приступа, и Артем до сих пор скучал по нему: по его хриплому смеху, по запаху табака и машинного масла, по тяжелой руке на плече. Нина Павловна была жива, бодра, все еще пекла свои знаменитые пироги с капустой и все еще ждала внуков.

Но тот страх — страх остаться одному, страх интерната, страх, что тебя никто не заберет — никуда не делся. Он жил где-то глубоко внутри, затаившись, как старая рана, которая ноет перед дождем. И сейчас эта рана вспыхнула с новой силой.

«Вы спасете меня от детдома».

Артем открыл глаза. Руки дрожали. Он посмотрел на записку, потом на телефон. Без пятнадцати семь. Елена, наверное, уже собирается выходить из дома. Он должен позвонить ей. Должен объяснить. Должен.

Пальцы сами нашли ее номер в списке контактов. Один гудок, второй.

— Артем! — ее голос был веселым, немного взволнованным. — Я уже почти готова, выезжаю через пять минут. Ты где?

— Лена… — Голос не слушался, пришлось откашляться. — Лена, послушай. Случилось кое-что. Я не смогу прийти на ужин.

Пауза. Он почти видел, как она застыла с телефоном у уха, как погасла улыбка на ее лице.

— Что случилось? Ты в порядке? Авария?

— Нет, я цел. Просто… Это сложно объяснить по телефону. Произошло ЧП, мне нужно срочно вернуться. Прости меня, пожалуйста. Я все объясню, обещаю. Просто сейчас не могу.

Молчание. Долгое, тяжелое.

— Артем, — ее голос стал тише, — если ты передумал, если не хочешь встречаться, просто скажи. Я пойму. Не надо придумывать ЧП.

— Лена, нет. Это не так. Я хочу. Очень хочу. Но сейчас мне правда нужно уехать. Это касается ребенка. Маленького мальчика. Ему нужна помощь.

Снова молчание. Потом она вздохнула.

— Ребенка?

— Да. Я по дороге купил у него цветы. Для тебя. А внутри была записка. Он написал, что я спасу его от детдома. Лена, я сам вырос в интернате. До семи лет. Я не могу просто проехать мимо.

Еще одна пауза. Когда Елена заговорила снова, ее голос изменился — стал мягче, теплее.

— Езжай. Делай, что должен. И потом расскажешь мне все.

— Спасибо. Спасибо, Лена.

— Только будь осторожен, ладно?

— Буду.

Он сбросил звонок, сунул телефон в карман и почти бегом направился к машине. Сердце колотилось так, словно он пробежал марафон. В голове стучала одна мысль: только бы мальчик был еще там. Только бы не ушел.

Артем вырулил с парковки, не обращая внимания на возмущенный сигнал какого-то водителя, которому он подрезал дорогу. Выехал на набережную, потом на главную улицу, потом на трассу. Давил на газ, перестраивался из ряда в ряд, проскакивал на желтый свет. Записка лежала на пассажирском сиденье рядом с букетом. Артем бросал на нее взгляды, будто боялся, что она исчезнет.

«Спасете меня от детдома. Максим. Семь лет». Худенький, в застиранной рубашке. С этими серыми взрослыми глазами. «Я буду молиться за ваше здоровье, дядя». Откуда ребенок знает про детдом? Откуда этот страх? Где его родители? Почему он один торгует цветами у дороги, как беспризорник из фильмов про девяностые?

Солнце село, небо окрасилось в розовые и оранжевые тона. Артем мчался по трассе, обгоняя фуры и легковушки. Спидометр показывал 130 — многовато для этой дороги с ее поворотами и выбоинами. Но он не мог ехать медленнее.

Автобусная остановка показалась через 20 минут. Артем затормозил так резко, что ремень безопасности впился в грудь. Мальчик был там. Он все еще сидел на своем перевернутом ведре, только теперь съежился, обхватив себя руками. Солнце село, из полей потянуло прохладой. На нем была только та же клетчатая рубашка, ни куртки, ни свитера.

Артем вышел из машины. Максим поднял голову, и в сумерках его глаза казались огромными на бледном лице.

— Дядя Артем? — Мальчик вскочил. — Вы вернулись? Вам не понравились цветы?