Почему записка маленького цветочника заставила бизнесмена бросить всё и бежать обратно

Артем подошел, присел перед ним на корточки. Достал из кармана записку.

— Максим, расскажи мне про это.

Мальчик посмотрел на листок в клеточку. И вдруг его лицо сморщилось, губы задрожали. Он отвернулся, пряча глаза.

— Вы не должны были это видеть, — прошептал он. — Это была просто записка. На удачу. Бабушка говорит, если очень сильно попросить, Бог услышит.

— Максим, — Артем положил руку ему на плечо. — Я хочу помочь. Но мне нужно понять, что происходит. Почему ты боишься детдома? Где твои родители?

Мальчик молчал. Плечи под рукой Артема вздрагивали.

— Пойдем в машину, — сказал Артем. — Там теплее. И ты мне все расскажешь. А потом мы поедем к твоей бабушке. Договорились?

Максим медленно кивнул. Артем помог ему собрать ведра с оставшимися букетами, погрузил все в багажник. Усадил мальчика на заднее сидение, включил печку — несмотря на лето, ребенок замерз. Он смотрел на эту маленькую фигурку в зеркало заднего вида и думал о том, как странно иногда поворачивается жизнь. Утром он был успешным предпринимателем, который ехал на романтическое свидание. А сейчас сидел в машине на обочине трассы с чужим мальчиком, который боится детского дома.

Но разве Максим был ему чужим? По крови — да. По судьбе — нет. Двадцать пять лет назад Артем был таким же. Маленьким, испуганным, одиноким. И кто-то остановился, кто-то протянул руку, кто-то забрал его из того зеленого коридора с запахом хлорки. Теперь его очередь.

— Максим, — Артем обернулся к мальчику, — показывай дорогу. Едем к твоей бабушке.

Максим показывал дорогу короткими фразами: «тут направо», «теперь прямо до леса», «за мостиком налево». Голос у него был тихий, хриплый от усталости и холода. Артем включил печку на полную мощность, и мальчик постепенно перестал дрожать, но все еще сидел съежившись, прижавшись к дверце.

Дорога становилась все хуже. Сначала асфальт сменился бетонными плитами с выбоинами, потом укатанной грунтовкой, петлявшей между полями. Внедорожник Артема легко справлялся с ухабами, но он все равно сбросил скорость: не хотел растрясти мальчика.

— Далеко еще? — спросил он.

— Нет. Вон там, за березами. Деревня Зеленый Оазис.

Артем усмехнулся про себя. «Зеленый Оазис». Громкое название для горстки домов посреди полей. Хотя, глядя на густую зелень вокруг, на березовую рощу впереди, он подумал, что название не такое уж и преувеличенное. Деревня открылась за поворотом: два десятка домов вдоль единственной улицы. Некоторые выглядели заброшенными: покосившиеся заборы, заколоченные окна, заросшие бурьяном дворы. Другие, наоборот, были ухоженными, с аккуратными палисадниками, свежевыкрашенными ставнями, поленницами дров у сараев.

— Вон наш дом, — Максим показал на небольшую избу в конце улицы. — С синей крышей.

Артем подъехал ближе. Дом был старый, но крепкие бревна потемнели от времени, но не прогнили, крыльцо недавно залатали свежими досками. Во дворе росла огромная яблоня, под ней стояла деревянная скамейка. На веревке между двумя столбами сохло белье, детские футболки. На крыльце лежали шапки, выцветшие полотенца, ситцевый халат.

Едва машина остановилась, дверь дома распахнулась, и на крыльцо выбежала пожилая женщина. Она была невысокой, худощавой, с седыми волосами, забранными в пучок. Лицо изрезано морщинами, но глаза живые, яркие, встревоженные.

— Максимка! — Она сбежала по ступенькам, прижимая руки к груди. — Господи, я уже звонить хотела! Почему так поздно? Темнеет же.

Мальчик выбрался из машины и подбежал к ней. Женщина обняла его, прижала к себе, погладила по голове.

— Баб, все хорошо. Меня дядя Артем привез. Он цветы купил и вернулся.

Женщина подняла глаза на Артема, который вышел из машины и стоял у капота, не зная, как себя вести. В ее взгляде смешались благодарность, настороженность и что-то еще — какая-то застарелая усталость, которую не спрячешь.

— Здравствуйте! — сказала она. — Спасибо, что привезли внука. А то я уже не знала, что думать. Простите, что он вас побеспокоил.

— Это я сам вернулся, — Артем сделал шаг вперед. — Меня зовут Артем Соловьев. Я купил у Максима букет и нашел внутри записку. Хотел поговорить с вами, если можно.

Женщина замерла. Посмотрела на внука, потом снова на Артема. Ее лицо побледнело.

— Записку? Какую записку?

— Максим написал, что я спасу его от детдома.

Мальчик вжал голову в плечи. Бабушка медленно выпустила его из объятий, опустилась на корточки, взяла его лицо в ладони.

— Максимка, ты писал записки в букеты?

Мальчик кивнул, не поднимая глаз. Губы его снова задрожали.

— Я хотел, чтобы кто-нибудь помог, баб. Чтобы меня не забрали. Чтобы мы вместе остались.

Женщина закрыла глаза. По ее щеке скатилась слеза. Она притянула внука к себе, обняла так крепко, будто боялась, что он исчезнет.

— Дурачок мой! Глупенький мой мальчик!

Артем стоял и смотрел на них: на эту пожилую женщину в стоптанных тапочках и ситцевом халате, на худенького мальчишку с веснушками, на их объятия посреди деревенского двора. И чувствовал, как сжимается что-то в груди.

— Простите, — сказал он тихо. — Я не хотел вмешиваться. Но я не мог проехать мимо. Может, мы поговорим? Я хочу понять, чем могу помочь.

Женщина подняла на него глаза. Долго смотрела, словно оценивая.

— Вы издалека?

— Из областного центра. Строительная компания.

— Богатый, значит? На хорошей машине ездите?

— Не бедный. Но дело не в этом.

— А в чем тогда? Зачем вам чужие проблемы?

Артем помолчал, подбирая слова.

— Я сам вырос в интернате. До семи лет. Меня потом усыновили, но я помню, каково это — бояться, что тебя никто не заберет. Когда я прочитал записку Максима, я не смог просто уехать. Понимаете?

Женщина смотрела на него еще несколько секунд. Потом что-то в ее лице изменилось: недоверие уступило место чему-то похожему на надежду.

— Проходите в дом, Артем. Чай пить будем. Разговор, чувствую, долгий будет.

Они вошли в избу. Внутри было чисто, но бедно: беленые стены, старая мебель, вязаные салфетки на комоде, иконы в углу с тлеющей лампадкой. Пахло травами и чем-то печеным. На столе стояла тарелка с пирожками, накрытая полотенцем.

— Садитесь, — бабушка указала на стул у стола. — Максимка, руки мыть и за стол. Голодный, небось.

Мальчик убежал в сени. Женщина поставила на плиту чайник, достала из буфета чашки с выцветшими розочками.

— Меня Мария Степановна зовут. Можно просто баба Маша, как все тут называют.

— Очень приятно, Мария Степановна.

— Пирожки берите. С картошкой и с капустой. Утром пекла.

Артем взял пирожок, откусил. Тесто было мягким, начинка ароматной. Он вдруг понял, что не ел с самого обеда. Максим вернулся, сел рядом с бабушкой, начал жадно есть. Мария Степановна разлила чай — крепкий, травяной, с запахом мяты и чабреца.

— Значит, хотите знать нашу историю? — сказала она, обхватывая чашку натруженными пальцами. — Что же, слушайте. Только предупреждаю, история невеселая.

Она отпила чай, помолчала, собираясь с мыслями.

— Максимка — сын моей дочери Оли. Единственный внук. Три года назад Оля погибла в аварии. Так мне сказали.

— Мне жаль, — тихо сказал Артем.

— Муж ее, Виктор, привез мальчика ко мне. Сказал, что сам воспитывать не может: работа, командировки. А на самом деле пил он, Виктор этот. И руки распускал. Оля из-за этого и развелась с ним за месяц до того, как погибла.

Мария Степановна замолчала. Ее пальцы побелели на чашке.

— Опека приходила несколько раз. Проверяли, как я живу, как Максимку содержу. И сказали, что я слишком старая. Что мне 72 года, что здоровье не то, что дом без удобств. Грозились забрать мальчика в приют, пока родственники не найдутся.

— А родственники есть?