Подвиг посреди океана: собака держалась на воде, чтобы спасти другого

— Это не наша зона ответственности, Малышев, — отрезал капитан. — Мы продолжаем движение прежним курсом. Это приказ. Иди в кубрик и займись собакой. Это все, что ты можешь для нее сделать.

Климов отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Его спина была такой же глухой и непроницаемой, как и само море. Леня стоял, сжимая в кулаке несчастную записку. Он чувствовал, как внутри него что-то рушится. Весь его мир, построенный на попытках быть правильным, на вере в то, что добро должно побеждать, рассыпался в прах под тяжестью контрактов и штрафов.

Он посмотрел вниз, на Боню. Пес, который до этого внимательно слушал человеческую речь, вдруг опустил голову на лапы. Он издал тихий, тонкий скулеж — звук такой чистоты и боли, что у Лени задрожали колени. Собака все поняла. Она не знала слов «страховка» или «график», но она чувствовала предательство. Боня закрыла глаза, и крупная слеза (или просто капля морской воды) скатилась по ее черной морде прямо на грязную ветошь. Она выполнила свою часть договора. Люди — нет.

Леня развернулся и вышел с мостика. В его голове, перекрывая гул турбин, стучала одна единственная мысль: «Я не могу просто уйти! Я не могу дать им умереть!»

Кто-то взял его за плечо. Это был старпом. Его глаза, обычно суровые, сейчас светились странным, опасным огнем.

— Погоди, парень! — негромко сказал он. — Капитана не перешибешь лбом. Он прав по уставу, но не прав по совести. А в море совесть иногда весит больше, чем устав.

— И что мне делать? — Леня посмотрел на него с надеждой.

— Делать по уму! — Старпом кивнул в сторону радиорубки. — Иди к Боне. Я скоро буду. Нам нужно кое-что передать в эфир. Неофициально.

Леня выскочил из радиорубки, едва не снеся дверью проходившего мимо матроса. В кулаке он все еще сжимал ту самую записку, ставшую теперь его личным проклятием. Каждое слово в ней жгло ладонь. Он бросился догонять капитана, который быстрыми, тяжелыми шагами шел по коридору в сторону своей каюты.

— Сергей Васильевич! — Леня почти закричал, задыхаясь от собственной дерзости. — Остановитесь, пожалуйста! Мы не можем их там оставить! Это же… это же убийство! Самое настоящее!

Климов замер. Он медленно обернулся, и его лицо в неверном свете дежурных ламп казалось высеченным из серого камня. Глаза сузились.

— Ты забываешься, Малышев! Вернись на пост!

— Я не могу вернуться! — Леня шагнул вперед, чувствуя, как внутри него закипает отчаянная, злая решимость. — Там девчонка. Лиза. Ей семь лет. Вы хоть понимаете, что такое семь лет на плоту в такой воде?

Капитан промолчал. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Леня видел, что за этой маской скрывается борьба, но холодный расчет старого моряка все равно побеждал.

— В море каждый день кто-то тонет, парень. Если мы будем разворачиваться ради каждой потерянной яхты, мир захлебнется в убытках. Ступай!

Леня остался стоять в пустом коридоре. Гул двигателя теперь казался ему не мерным ритмом корабля, а заупокойным маршем. Он прислонился лбом к холодной переборке и закрыл глаза. В темноте перед ним тут же возникло лицо сестры. Полинка. Леня вспомнил их последний разговор по видеосвязи. Она улыбалась, бледная, почти прозрачная, в этой дурацкой розовой шапочке, скрывающей отсутствие волос после очередного курса химии.

«Лень, ты только работай», – шептала она в экран. «Ты не волнуйся за меня. Я сильная. Я еще увижу, как ты станешь капитаном».

Сердце Лени сжалось от невыносимой боли. Он был здесь, в этом богом забытом океане, ради нее. Каждая миля этого маршрута превращалась в деньги, в ампулы, в еще один месяц ее жизни. Если он пойдет против капитана, его спишут на берег без копейки. Его могут судить. И тогда Полинка останется одна против своей болезни.

«Но если я промолчу сейчас, – подумал Леня, открывая глаза, – как я смогу смотреть ей в лицо? Как я смогу говорить ей о силе и надежде, если сам предал тех, кто просил о помощи?»

Он медленно побрел к кают-компании, где оставили Боню. Собака лежала у самой двери, положив голову на передние лапы. Она не спала. Ее глаза, полные мучительного ожидания, следили за каждым движением Лени. Пес не скулил. Он просто ждал. Он верил, что раз его спасли, значит, спасут и остальных. Собачья вера была такой чистой, что Лене стало физически тошно от собственной беспомощности.

— Прости нас, Боня, – прошептал он, опускаясь рядом с ней на корточки. – Мы – люди. Мы считаем деньги. Мы боимся штрафов.

Пес тихонько лизнул его руку. Язык у Бони был шершавым и горячим. Леня почувствовал, как по его щеке скатилась слеза. Он вдруг понял, что больше не боится. Ни увольнения, ни гнева капитана. Единственное, чего он боялся, – это прожить остаток жизни, зная, что в ту ночь он выбрал маршрут и страховку вместо человеческой жизни.

Старпом Игорь Петров стоял в тени коридора, наблюдая за этой сценой. Он видел все: и дрожащие плечи молодого матроса, и израненные лапы ньюфаундленда. Петров вспомнил себя тридцать лет назад. Такого же наивного, горячего, верящего в морское братство. Потом жизнь его обтесала, сделала жестким. Но сейчас, глядя на Леню, он почувствовал, как в груди зашевелилось что-то давно забытое. Что-то, что заставляло его когда-то лезть в ледяную воду ради чужих людей.

Старпом подошел ближе. Его шаги по металлу были почти бесшумными. Леня вздрогнул и поднял голову.

— Ты прав, парень, – негромко сказал Петров. – Если мы пройдем мимо, мы больше никогда не сможем называть себя моряками. Мы станем просто перевозчиками мусора.

Леня поднялся, вытирая лицо.

— Но капитан запретил.

Петров усмехнулся, горько и понимающе. Он положил свою тяжелую ладонь на плечо Лени.

— Капитан Климов – хороший человек. Но он слишком долго смотрит в отчеты и слишком мало – на звезды. — Старпом обернулся и посмотрел в сторону мостика. Его голос стал твердым, как стальной трос. — Знаешь, Леня, в море иногда случаются неисправности. Случайные ошибки связи. Координаты, которые случайно ушли не туда.

Он посмотрел прямо в глаза парню, и Леня увидел в них ту самую искру, которой ему так не хватало.

— Если не капитан примет решение, значит, примем его мы.

Леня почувствовал, как страх окончательно отступает. Внутри родилось новое, холодное и ясное чувство ответственности.

— Что нам нужно делать? – спросил он.

— Старпом кивнул на радиорубку. — У нас есть три часа, пока мы не вышли из зоны уверенного приема для малой авиации. Иди за мной.

В радиорубке пахло разогретым металлом и пылью. Единственным источником света был тусклый экран ноутбука, который старпом предусмотрительно прикрыл картонной папкой. В узком коридоре снаружи было тихо, только слышался мерный, усыпляющий гул двигателей. Но здесь, в тени, сердце Лени колотилось так, словно он пытался в одиночку развернуть весь контейнеровоз.

— Давай телефон, – шепотом скомандовал Петров. – Свет на минимум. Снимай так, чтобы было видно каждое слово.

Леня дрожащими пальцами навел камеру. Вспышка коротко, по-воровски лизнула промокшую бумагу. На экране проявился неровный почерк, пятна морской соли и… маленькое бурое пятнышко крови у самого края. Леня сфотографировал оранжевый тубус, синюю изоленту и, наконец, саму Боню. Пес лежал в углу, его тяжелое дыхание было единственным живым звуком в этой железной коробке.

— Снял? — Петров не оборачивался, его пальцы быстро бегали по клавишам. — Теперь перебрасывай мне на почту. Я иду через закрытый канал. Капитан увидит это в логах только утром, если решит проверить исходящие. Но к тому времени… К тому времени будет уже поздно что-то менять.

Леня смотрел, как полоска загрузки медленно ползет по экрану. Ему казалось, что это тонкая синяя линия и есть нить жизни той семилетней девочки, которая сейчас замерзает где-то среди равнодушных волн.

— Кому вы пишете?