Подвиг посреди океана: собака держалась на воде, чтобы спасти другого

Она прижала дочку к себе еще крепче. Лиза в этот момент приоткрыла глаза и слабо, едва заметно пошевелила пальчиками, касаясь руки матери. Боня на мостике вдруг уселась на хвост. Она подняла голову к потолку и издала один-единственный короткий «гав». Громкий, утвердительный, словно ставя точку в этом кошмаре. Задание было выполнено.

Леня почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он сполз по стенке на пол, закрыв лицо руками. Он плакал навзрыд, не стесняясь капитана, не стесняясь старпома. Все те месяцы страха за Полинку, вся эта ночная борьба с морем и собственной совестью — все вышло в этом плаче. Старпом Петров подошел к нему и молча положил руку на голову. А капитан Климов… Капитан медленно снял фуражку и перекрестился, глядя вслед улетающему оранжевому вертолету.

Стерильная тишина частного госпиталя в Портленде казалась Лене оглушительной. После бесконечного рева океана, скрежета металла и завывания ветра этот покой пугал. Прошло три дня с тех пор, как «Северный путь» встал на рейд. Леня сидел в приемном покое, комкая в руках засаленную флотскую кепку. Он все еще чувствовал, как пол под ногами качается, хотя здание стояло на твердой земле. Боня была не с ним. Ее забрали ветеринары сразу в порту — обследовать, подлечить сожженные солью лапы. Леня чувствовал себя так, будто у него отняли часть души.

А в это время на верхнем этаже, в палате с панорамным видом на город, возвращался к жизни Генрих Александрович Воронцов. Еще неделю назад его имя заставляло трепетать биржевых брокеров и министров. Человек-скала, владелец инвестиционной империи и десятка благотворительных фондов, он привык, что мир вращается по его приказу. Но там, на перевернутой яхте, все его богатство превратилось в бесполезный мусор. Золотые часы не грели, а платиновые карты не могли залатать пробоину. Там он был просто отцом. Человеком, который согревал своим дыханием пальчики маленькой Лизы и шептал Анне: «Держись, родная, Боня доплывет. Боня приведет их».

Генрих открыл глаза. Писк мониторов раздражал. Над ним склонился помощник в дорогом костюме, бледный от пережитого стресса.

— Генрих Александрович, врачи говорят, вам нужен покой.

— К черту покой, — голос Воронцова был похож на хруст битого льда. — Где Анна? Где дочка?

— С ними все в порядке, они в соседней палате. Спят.

Воронцов закрыл глаза, и тяжелый вздох облегчения вырвался из его груди. Он снова вспомнил ту ледяную мглу и черную спину собаки, исчезающей в гребнях волн.

— Кто нашел Боню? — Генрих резко повернул голову к помощнику. — И кто отправил координаты? Спасатели сказали, что сигнал пришел с гражданского судна, которое не имело полномочий на поиск.

Помощник замялся, перелистывая бумаги в планшете.

— Это был контейнеровоз «Северный путь». Капитан сначала отказался менять курс, ссылаясь на регламент. Но данные в Центр спасения ушли с личного терминала.

— Кто это сделал? Имя?

— Помощник заглянул в отчет. — Матрос первого класса. Леонид Малышев. Совсем молодой парень, 23 года. Помогал ему старпом Петров. Но инициатива, судя по всему, исходила от матроса. Он нашел собаку. Он… Он не позволил ее выбросить обратно.

Воронцов долго молчал, глядя на свои руки, покрытые мелкими ссадинами. Он вспомнил, как Анна привязывала тубус к ошейнику Бони, как они вдвоем плакали, прощаясь с верным другом. Если бы этот парень, этот матрос первого класса, отвел глаза… Если бы он просто выполнил приказ…

— Найдите его, — негромко сказал Генрих, и в его голосе прорезалась та самая стальная властность, которая строила империи. — Прямо сейчас. Я хочу видеть человека, который поверил моей собаке.

— Он внизу, в приемном покое, — замялся помощник. — Пришел узнать о состоянии Бони. Его не пускают к ней, говорят, не положено, он не владелец.

Генрих Александрович вдруг усмехнулся. Это была короткая, жесткая усмешка человека, который только что вернулся с того света.

— Не положено? Скажи врачам, что этот парень — единственный, кому в этом мире положено все, что я могу дать. Приведи его сюда. И Боню. Если она может ходить, ведите ее тоже.

Через десять минут дверь палаты тихо скрипнула. Леня вошел, неловко переминаясь с ноги на ногу. Он выглядел нелепо в своей казенной куртке среди хрома и глянца частной клиники. Его глаза, уставшие и настороженные, метались по палате, пока не встретились со взглядом человека на кровати. Генрих смотрел на Леню. Он видел его худобу, его мозолистые руки, его дешевые ботинки. И он видел в его лице ту самую простую, негромкую человечность, которая стоит дороже всех его миллиардов.

— Значит, это ты! — прошептал Воронцов.

Леня кивнул, не зная, куда деть руки.

— Я просто… Мы просто не могли иначе. Боня… Она так смотрела.

В этот момент за дверью раздалось знакомое цоканье когтей. Боня, с перебинтованными лапами, но с гордо поднятой головой, ввалилась в палату. Она не бросилась к хозяину. Она сначала подошла к Лене и ткнулась носом в его ладонь, словно проверяя, здесь ли он, не бросил ли.

Генрих Александрович все видел. Он понял, что между этим парнем и его собакой теперь есть связь, которую не разорвать никакими чеками.

— Садись, Леонид, — Генрих указал на кресло рядом с кроватью. — Расскажи мне все. Расскажи про свою жизнь. Про море. И про то, ради кого ты так отчаянно цепляешься за эту работу.

Леня сел. И впервые за долгие месяцы ему не было страшно говорить правду…