«Поезжай, пока он спит»: анонимный подарок на свадьбу открыл мне страшную правду о муже

— Лёша догонит.

Я спустилась по лестнице, села в машину и поехала к маме.

Мама открыла дверь, увидела чемодан, увидела моё лицо и ничего не спросила. Просто обняла и повела на кухню. Поставила чайник. Достала варенье.

— Малиновое, — сказала она. — Прошлогоднее. Помогает от всего.

Я засмеялась. Потом заплакала. Потом засмеялась снова. Мама сидела рядом, гладила меня по голове и молчала тем правильным, «золотым» молчанием, которое умеют хранить только матери.

Через три дня мне позвонил Лёша. Голос тусклый, незнакомый.

— Даша. Я всё знаю. Дядя Гриша приехал ко мне. Не один. Поговорил со мной. И… Я возвращаю всё. Квартиру, материалы, деньги. Ухожу из «Стройлидера». Уезжаю. Дядя Гриша сказал, чтобы духу моего не было в городе.

Я молчала.

— Даша. — Лёшин голос дрогнул. — Я правда тебя любил. Это было настоящее. Свадьба — да, мне нужно было. Но ты… ты была настоящая. Ты мне веришь?

Я думала пять секунд. Или пять минут. Или пять лет. Время в такие моменты теряет смысл.

— Нет, Лёша, — сказала я. — Не верю.

И повесила трубку.

Ирка позвонила вечером.

— Ну что, подруга? Как ты?

— Разведенная бухгалтерша у мамы на кухне с малиновым вареньем. Классика.

— Не разведенная. Развод ещё оформлять. Но это мелочи. Главное — ты чистая. Документы у Григория. Схема раскрыта. Тебе ничего не грозит.

— Ирка… Спасибо.

— За что?

— За то, что приехала в воскресенье в десять утра с блокнотом и соком. За то, что поехала к бабушке. За то, что не сказала: «Я же говорила, не выходи за него».

— Я не говорила «не выходи за него».

— Вот именно. Хотя думала.

— Конечно, думала. Но ты бы не послушала.

Она была права. Ирка всегда была права. И это по-прежнему бесило. Но теперь — по-доброму.

Через месяц я вернулась в «Стройлидер». Борис Аркадьевич встретил меня гвоздиками — свежими, неувядшими, — и конфетами. Не «Мишка косолапый», а дорогими, в золотой коробке. Видимо, повышение.

— С возвращением, Дарья Сергеевна.

— Спасибо, Борис Аркадьевич. Как Григорий Алексеевич?

— Поменял замки в офисе. Поменял поставщиков. Поменял пароли от базы. Параноик, но я его понимаю.

— А вы? Он с вами… поговорил?

Борис Аркадьевич поправил очки.

— Поговорил. Я думал, уволит. Но он сказал: «Ты дурак, Боря. Старый дурак, который побоялся прийти ко мне. Но ты мой дурак, и других у меня нет». Так и сказал.

Я улыбнулась. Впервые за месяц — по-настоящему.

Жанна Михайловна переписала завещание. Теперь всё Григорию, с условием, что он будет навещать её раз в неделю. Григорий навещает. Привозит продукты, книги и ругается с медсестрами из-за качества еды. Бабушка ворчит, что он весь в деда — шумный и невозможный. Но когда он уходит, улыбается.

Лёша уехал. Куда — не знаю. Не спрашиваю. Развод оформили заочно, через три месяца.

Мать сказала: «Я же говорила, не торопись». Я ответила: «Мам, ты говорила про нос». Она засмеялась.

А конверт — белый, заклеенный скотчем, — я сохранила. Лежит в ящике стола, между справочником по налоговому учету и пачкой чая. Иногда я достаю его и думаю: если бы я не открыла, что было бы? Продолжала бы жить с Лёшей, не зная? Была бы счастлива? Может быть. Но я бухгалтер. А бухгалтеры не выбрасывают запечатанные конверты. Профессиональная деформация.

Вот такая история.