«Поезжай, пока он спит»: анонимный подарок на свадьбу открыл мне страшную правду о муже

— Да.

— И ты принесла мне документы на собственного мужа?

— Да.

Григорий Алексеевич помолчал. Потом открыл папку.

Григорий Алексеевич читал папку двадцать минут. Молча, не поднимая головы, переворачивая страницы с методичностью человека, который привык работать с документами и не нуждается в пояснениях. Борис Аркадьевич сидел неподвижно, сложив руки на коленях.

Я разглядывала кабинет: дорогой, но без показной роскоши, темная мебель, несколько фотографий на стене, ни одного диплома или грамоты. На фотографиях — молодые мужчины в форме, горы, техника. Армия. На одном снимке я узнала Бориса Аркадьевича: молодого, худого, без очков, с автоматом на плече. Рядом стоял здоровенный парень с тяжелым подбородком — Григорий, двадцатилетний. Они улыбались.

Григорий закрыл папку. Положил обе ладони на стол — тяжело, плашмя, как кладут карты, когда блеф раскрыт.

— Борис, — сказал он негромко, — ты знал.

Не вопрос. Утверждение. Борис Аркадьевич не дрогнул. Но я видела, как побелели костяшки его пальцев на коленях.

— Год, — продолжил Григорий. — Ты знал год. Я тебя знаю тридцать лет, Боря. Ты не мог не видеть. Ты увидел и молчал.

— Я пытался решить без тебя. Дважды говорил с Лёшей.

— Ты должен был прийти ко мне в тот же день, когда обнаружил. В тот же час. Мы с тобой это обсуждали сто раз: никаких тайн, никакой самодеятельности. Правило номер один.

Борис Аркадьевич снял очки. Протер. Надел. Привычный жест, но руки чуть заметно подрагивали.

— Я виноват, — сказал он просто. — Испугался. Не за себя. За… — он замялся. — За всю ситуацию. Лёша — твой племянник. Сын Павла. Я помню Пашу, Гриша. Помню, как ты плакал на его похоронах. Я не хотел нести тебе еще одну плохую новость про эту семью.

Григорий молчал долго. Потом посмотрел на меня.

— А ты, значит, жена.

— Три недели, — сказала я.

— Три недели замужем, и уже сдаешь мужа. Быстро работаешь.

Это было обидно. Но я не стала огрызаться. Вместо этого достала телефон и показала фотографии коробок в квартире на Строителей.

— Григорий Алексеевич, я бухгалтер вашей фирмы. По документам через меня прошли все проводки по «Грандснабу». Если завтра придет налоговая, первый вопрос будет ко мне. Я не собираюсь садиться за чужие делишки.

Григорий посмотрел на фотографии. Провел пальцем по экрану: коробки, маркировка, итальянская плитка.

— Плитка «Маттио Бьянки», — сказал он. — Мы её заказывали для жилого комплекса «Рассвет». Шестнадцать тысяч за квадратный метр. Тут на фото метров сто, не меньше. Полтора миллиона только плиткой.

Шестнадцать тысяч за квадрат. Не две, как я скромно прикидывала. Шестнадцать. Мои подсчеты оказались наивными, я считала по средним ценам. Лёша воровал премиум-сегмент.

— Паша и Рустам, — сказал Григорий, обращаясь к Борису. — Два других прораба. Они в схеме?

Борис Аркадьевич покачал головой.

— Нет. Я проверял. Паша и Рустам подписывали акты приемки, но не знали про «Грандснаб». Лёша распределял подписи между тремя прорабами специально, чтобы ни один не видел полную картину. Каждый подписывал треть документов и думал, что расхождение — обычная погрешность. Пересортица. Бой при транспортировке. Усушка-утруска. Строительные нормы допускают до 5% потерь. Лёша держался в рамках: по каждому отдельному акту превышение не критичное. Схема видна, только если сложить всё вместе за год.

— Что я и сделала, — добавила я.

Григорий кивнул. Встал, подошел к окну. Постоял спиной к нам — широкая спина в дорогом пиджаке, руки в карманах. За окном был город: крыши, антенны, трубы. Вид с третьего этажа — не небоскреб, но и не полуподвал.

— Мать знает? — спросил он, не оборачиваясь.

— Знает, — сказала я. — Мы с подругой были у Жанны Михайловны. Она согласна закрыть «Грандснаб» и сменить директора.

— Закрыть?