Последняя воля: зачем 80-летний старик на самом деле женился на юной девушке

Он не смог закончить. Развернулся и почти выбежал из номера.

В коридоре было тихо. Тётки из дальней родни стояли у стены, пряча глаза. Олег-администратор, которому было не положено слушать чужие разговоры, но который слышал каждое слово, тихо закрыл дверь.

Через два месяца после свадьбы юристы Семёна Ильича Розенберга довели дело до конца. Чёрных риэлторов, контору из четырёх человек, специализировавшуюся на отъёме квартир у одиноких стариков и сирот, взяли тихо, без шума. Два уголовных дела, арест руководителя, подписка о невыезде у остальных. Оказалось, Катина квартира была не первой и не последней в их списке.

Семён Ильич позвонил Ивану Кузьмичу в воскресенье утром.

— Всё, — сказал он. — Чисто. Можешь дышать.

— Я и так дышал, — ответил Иван Кузьмич. — Вопрос был, сколько ещё?

Развод оформили весной, как и планировали, тихо, в том же ЗАГСе, где расписывались. Без гостей, без лепестков роз, без Тамары и Геннадия. Катя вышла из ЗАГСа уже снова со своей фамилией — Горчакова, но кое-что осталось, и это было важнее любой фамилии. У неё появилась семья. Не на бумаге, по-настоящему. Иван Кузьмич приезжал к ней каждую субботу. Привозил продукты — всегда слишком много, как будто кормил роту. Проверял замки, спрашивал: «Не обижают?» Катя смеялась впервые за долгое время и отвечала: «Нет, дядя Ваня, не обижают».

На Новый год Катя приехала к нему. Нарядила ёлку, маленькую, настольную, с дешёвыми игрушками и мишурой. Иван Кузьмич ворчал: «Зачем эти блёстки? Я не ребёнок». Но когда она отлучилась на кухню, Даша заметила, как он стоит у ёлки, трогает мишуру пальцами и улыбается — тихо, одним уголком рта, так, как умел только он.

Даша стала навещать деда чаще, каждую неделю. Привозила пироги, которые научилась печь специально для него, с капустой, как он любил. Они сидели на кухне, пили чай, и Иван Кузьмич рассказывал. Впервые в жизни рассказывал. Про Афганистан, про Лёшку, про то, как нёс его три километра по сухой реке, про обещания.

— Дед, — спросила однажды Даша, — почему ты никому не сказал?