Последняя воля: зачем 80-летний старик на самом деле женился на юной девушке

— кричал он по телефону. — Какая свадьба? Тебе нужна сиделка, а не жена. Она тебя обчистит и выбросит!

Иван Кузьмич выслушал и ответил тем голосом, от которого в своё время бледнели лейтенанты и полковники:

— Геннадий, ты придёшь на свадьбу. Будешь вести себя прилично. А будешь языком чесать — пожалеешь. Это не обсуждается.

Геннадий примолк. Он знал: дядька не бросает слов на ветер. Никогда не бросал. Но своей жене Тамаре он всё выложил в тот же вечер. И Тамара, женщина с калькулятором вместо сердца, мгновенно всё подсчитала. Квартира дяди в центре, дача, сбережения — всё это теперь уплывёт к какой-то приблудной девице.

— Надо ехать, — сказала Тамара, поджав накрашенные губы. — Надо разобраться. Может, ещё не поздно его образумить.

На свадьбе они сидели по правую руку от жениха. Тамара в шёлковом платье цвета жёлчи, с улыбкой, за которой пряталась ненависть. Геннадий — красный, потный, в развязанном галстуке. А Катя сидела как птица в клетке. Белое платье висело на ней не потому, что было велико, а потому, что девочка словно сжалась внутри него. Худенькая, бледная, светлые волосы собраны в простую прическу. Ни серёжек, ни колец, только тонкое обручальное кольцо, которое Иван Кузьмич надел ей на палец в ЗАГСе два часа назад.

Она не танцевала, не смеялась, не участвовала в конкурсах, которые тамада, пышная женщина по имени Людмила, пыталась устроить. Когда Людмила попробовала вытащить её на «танец невесты», Катя посмотрела на неё такими глазами, что тамада отступила и больше не трогала.

— Бесприданница, — процедила Тамара, наблюдая. — Даже улыбнуться по-человечески не может. Набрал на свою голову…

— Может, она больная? — предположил Геннадий.

— Она хитрая, это хуже.

Но Даша, внучка Ивана Кузьмича, видела другое. Она видела, как дрожат Катины руки, когда та берёт бокал с соком. Как она вздрагивает от каждого громкого звука. Как при каждом пошлом тосте (а их было много) Катя сжимается, будто её ударили. Это была не хитрость, это был страх. И ещё Даша заметила, как Иван Кузьмич смотрит на Катю. Не так, как мужчина смотрит на молодую жену — не с вожделением, не с гордостью. Он смотрел на неё так, как смотрят на раненую птицу, которую подобрали на дороге: с осторожностью, с тревогой, почти с болью. Один раз, когда Катя от очередного шума уронила вилку и полезла под стол, Иван Кузьмич положил свою тяжёлую руку поверх её ладони. Легко, почти невесомо.

— Ничего, — сказал он тихо, так, что слышала только Даша, сидевшая наискосок. — Потерпи, скоро закончится.

Катя подняла на него глаза, и впервые за весь вечер на её лице мелькнуло что-то похожее на спокойствие, как у ребёнка, который наконец нашёл взрослого, которому можно доверять.

Свадьба катилась своим чередом. Шашлыки Ахмеда расхваливали, водку пили, тамада Людмила в десятый раз кричала «Горько!», и в десятый раз Иван Кузьмич целовал Катю в лоб, а зал разочарованно выл. Ближе к одиннадцати Иван Кузьмич поднялся из-за стола. Катя встала следом мгновенно, как солдат по команде.

— Мы уходим, — сказал он.

И тут началось.

— Ну, молодые! — загоготал Геннадий. — Пора, пора, давайте, чего тянуть?

— Иван Кузьмич! — крикнул кто-то с дальнего конца стола. — Там на подушке сюрприз, не пугайся!

Хохот, свист, кто-то застучал ложками по тарелкам.

— Катюша, ты там аккуратнее с дедулей! — хихикнула Тамара, и её глаза блеснули масляно.

Катя шла к выходу, опустив голову. Уши пылали алым. Иван Кузьмич шёл рядом, прямой как штык, с портфелем в руке. Ни один мускул не дрогнул на его лице. На пороге зала он обернулся. Обвёл взглядом гостей — медленно, тяжело, как фонарём по тёмному подвалу. Смех притих. Не погас, но притих.

— Спасибо всем, — сказал Иван Кузьмич, — за то, что пришли, и за то, кто вы есть.

Он это произнёс ровно, без иронии, без злости, но от этой фразы кому-то стало не по себе. Дверь за молодыми закрылась.

Чтобы понять Ивана Кузьмича, нужно было знать, откуда он пришёл. А пришёл он из такого места, о котором нормальные люди предпочитают не думать. Родился он в 1946-м, в деревне под Житомиром, в семье, где мужчины либо пахали, либо воевали. Отец вернулся с фронта без левой руки и с железным характером. Мать, тихая, жилистая, тащила на себе хозяйство, трёх детей и мужа-инвалида, и ни разу в жизни не пожаловалась. Ни разу.

Маленький Ванька рос молча. Не плакал, когда разбивал коленки. Не жаловался, когда старшие мальчишки поколачивали. Один раз пришёл домой с разбитой губой, мать ахнула. А он сказал: «Ничего, зато второй раз не полезут». Ему было семь лет.

В армию пошёл в восемнадцать. Не потому, что забрали — сам. Военное училище, лейтенантские звёздочки, потом служба. Серьёзная. Такая, о которой не рассказывают за ужином. В 1979-м его отправили в Афганистан. О том, что он там видел, Иван Кузьмич не рассказывал никому, даже жене. Даже когда просыпался среди ночи в холодном поту и долго сидел на кухне, глядя в темноту. Наталья, его жена, мудрая, терпеливая, подходила, ставила перед ним чашку чая и садилась рядом, молча. Она знала: есть вещи, которые словами не лечатся, только присутствием.

Из Афганистана Иван Кузьмич привёз орден, три шрама и друга. Алексей Горчаков, Лёшка, был на пятнадцать лет моложе. Совсем мальчишка, когда они встретились. Первый бой, и Лёшка лежал за камнем, белый как бумага, и дрожал так, что автомат ходил ходуном. Иван Кузьмич подполз, положил руку на плечо:

— Дыши. Ровно. Вдох, выдох. Смотри на меня, только на меня.

Лёшка посмотрел и задышал.

С того дня они не расставались, насколько позволяла служба. Иван Кузьмич стал для Лёшки тем, кем не был его родной отец — наставником, защитником, старшим братом. Лёшка стал для Ивана Кузьмича тем, кем не стал его рано ушедший сын — продолжением, смыслом. Они прошли вместе два года. Иван Кузьмич дважды вытаскивал Лёшку из-под обстрела. Один раз на себе, три километра по каменистому руслу высохшей реки, когда у того была перебита нога. Лёшка стонал и бормотал: