Последняя воля: зачем 80-летний старик на самом деле женился на юной девушке

— Брось, Кузьмич, брось, не дотянешь.

А Иван Кузьмич шёл. Просто шёл.

Когда вернулись, Лёшка приехал к нему домой, в ту самую деревню под Житомиром. Мать Ивана Кузьмича, не говоря ни слова, усадила его за стол, налила борща и сказала: «Ешь, сынок, ты дома». Лёшка уткнулся в тарелку и долго не мог есть — слёзы мешали.

С тех пор они виделись каждый год, как минимум. Созванивались постоянно. Когда Лёшка женился, Иван Кузьмич держал речь на свадьбе. Когда у Лёшки родилась дочка, маленькая Катюша, Иван Кузьмич приехал с деревянной лошадкой, которую выстрогал сам. Крутил малышку на руках, что-то бурчал ей на ухо, и все смеялись, потому что суровый как гранит старый вояка с ребёнком на руках выглядел как медведь с котёнком.

Наталья, жена Ивана Кузьмича, ушла восемь лет назад, тихо, во сне. Он проснулся утром, а её уже не стало. Иван Кузьмич сидел рядом с ней два часа, прежде чем позвонил кому-то. Держал её за руку и молчал. После неё он замкнулся ещё больше. Жил один в своей квартире, большой трёхкомнатной в центре города. Аккуратный, как в казарме. Книги — ровными рядами. Ботинки — начищены. Рубашки — отглажены. Порядок до последней мелочи. Так он держал себя на плаву — через порядок, через дисциплину. Через привычку жить так, словно за тобой наблюдает командир.

Звонок от Лёшки раздался в апреле. Иван Кузьмич снял трубку и сразу понял: что-то не так. По голосу, по тому, как Лёшка дышал — рвано, с присвистом.

— Кузьмич… — голос был тихий, как шорох бумаги. — Мне конец. Врачи сказали месяц, может, два.

Иван Кузьмич сел, медленно, как будто ноги отказали.

— Что?

— Лёгкие. Помнишь, я кашлял? Думал, простуда. А оно вон как вышло. — Пауза, длинная, как жизнь. — Кузьмич, я не о себе. Я о Катюше.

— Что с Катей?

— Ей восемнадцать будет через два месяца. Мать ушла, когда Кате было пять. Больше у неё никого. Совсем никого. А квартира на неё уже смотрит… Люди нехорошие, я чувствую. Пока я жив, боятся. А как меня не станет…

Его голос оборвался кашлем, долгим, мокрым, страшным. Иван Кузьмич ждал, стиснув телефон так, что пластик скрипнул.

— Лёшка, — сказал он наконец. — Говори прямо. Что нужно?

— Присмотри за ней. Ты — единственный, кому я доверяю. Один. Больше у меня нет таких людей.

Иван Кузьмич закрыл глаза. Два часа назад он думал о том, что скоро весна и надо бы купить рассаду для балконных ящиков, как любила Наталья. А теперь вот это.

— Я присмотрю, — сказал он. — Слово.

— Слово, — выдохнул Лёшка. — Твоё слово — это единственное, на чём я могу…

Он не договорил.

Алексей Горчаков ушёл через шесть недель. Тихо, как угли в печке: сначала жар, потом серый пепел. Иван Кузьмич приехал, когда было ещё можно поговорить. Сидел у кровати. Лёшка, высохший, прозрачный, сжимал его руку и шептал:

— Катюшу не бросай.

— Не брошу. Сказал же.

Лёшка улыбнулся. Той самой улыбкой, мальчишеской, открытой, которой улыбался тогда, тридцать с лишним лет назад, когда Иван Кузьмич вытащил его из-под огня и сказал: «Жить будешь». Только тогда он улыбался к жизни, а сейчас — от жизни.

На похоронах Иван Кузьмич стоял прямо, не плакал. Только когда все ушли, он остался один и долго стоял, глядя на свежий холмик.

— Я обещал, — сказал он тихо. — И я сделаю.

Катя осталась одна в квартире на Центральной, 14. Двухкомнатная, на третьем этаже старого кирпичного дома. Потолки три метра, лепнина, паркет. «Сталинка», как говорят. По нынешним временам не квартира, а золотая жила. Центр города, тихий двор, рядом парк. Риэлторы за такие квартиры дрались, как волки за мясо. Пока Алексей был жив, никто Катю не трогал. Но стоило ему уйти, и началось.

Первый звонок раздался через три дня после похорон. Катя сняла трубку, ожидая соболезнований.

— Екатерина Алексеевна? Меня зовут Артём Викторович. Я представляю агентство недвижимости «Гарант Плюс». Мы знаем о вашей ситуации и хотели бы предложить помощь. Квартира — это большая ответственность для такой молодой девушки.

Катя повесила трубку. Через два дня ещё звонок. Другой голос, другое агентство, та же суть:

— Продайте. Мы поможем. Вам не справиться одной.

А потом начали приходить. Первым пришёл мужчина в кожаном пиджаке, широкий, с бритой головой и маленькими глазками, которые ощупывали прихожую так, будто уже подсчитывали квадратные метры. Он улыбался. Эта улыбка была страшнее, чем если бы он нахмурился.

— Катенька, — сказал он, не дожидаясь приглашения, заглядывая через её плечо в квартиру. — Давай по-простому. Ты — девочка одинокая. Совершеннолетняя, но одинокая. Папы больше нет, мамы нет, родственников — ноль. А квартира вон какая. Знаешь, что бывает с одинокими девочками в больших квартирах?

Катя захлопнула дверь. Руки тряслись так, что она не сразу попала в замочную скважину.

Они приходили ещё и ещё, иногда вежливые, иногда не очень. Звонили в дверь, подкарауливали у подъезда. Один раз она не была уверена, но ей показалось, что кто-то ковырял замок ночью. Она лежала в темноте, натянув одеяло до подбородка, и слушала, как металл скрежещет о металл. Утром обнаружила царапины вокруг замочной скважины.

В полицию она ходила трижды. Первый раз дежурный записал заявление, пообещал «разобраться» и выбросил бумагу в ящик, как только она вышла. Катя это поняла, потому что через две недели ей никто не перезвонил. Второй раз другой дежурный, постарше, посмотрел на неё с усталым сочувствием.

— Деточка, — сказал он, — пока они не сделали ничего конкретного, угроз нет, порчи имущества нет. Мы ничего не можем. Ну, ходят, ну, звонят. Это не преступление.

— А если они войдут?