Последняя воля: зачем 80-летний старик на самом деле женился на юной девушке

— Вот когда войдут, тогда звоните.

Третий раз Катя не пошла. Она поняла: помощи не будет.

Они стали наглее. Записки в почтовом ящике: «Подумай хорошо, Катенька, время идёт». Звонки среди ночи, тишина в трубке. А потом происшествие, от которого у Кати подкосились ноги. Она вернулась домой из магазина и нашла входную дверь приоткрытой. Замок целый, не взломанный — открытый ключом. Катя вошла на ватных ногах. В квартире всё было на месте, ничего не пропало. Но на кухонном столе лежал листок бумаги, которого утром не было. На нём одно слово: «Продай».

Кто-то вошёл в её квартиру, когда её не было. Вошёл и вышел, оставив послание. Чтобы она поняла: они могут войти в любой момент, замки их не остановят. Полиция не поможет. Она одна.

Катя села на пол в прихожей, обхватила колени руками и заплакала. Она плакала долго, навзрыд, так, как не плакала даже на похоронах отца, потому что на похоронах рядом были люди, были венки, были слова, была хоть какая-то видимость поддержки, а сейчас — голые стены и записка на столе.

Именно в этот момент она вспомнила.

«Если будет совсем плохо, — говорил отец за неделю до ухода, когда ещё мог говорить, — звони дяде Ване. Иван Кузьмич Громов, запомни. Он — единственный человек на земле, которому я верю, как себе. Нет, больше, чем себе. Он обещал, а его слово…»

Отец не договорил тогда, его скрутил приступ. Но номер Катя записала. Она достала телефон, нашла контакт «Дядя Ваня от папы» и нажала «вызов».

Иван Кузьмич снял трубку на второй гудок. Слушал молча, только дыхание в трубке — ровное, тяжёлое. Когда Катя закончила, сбивчиво, сквозь слёзы, он задал три вопроса:

— Адрес? Какой этаж? Замок ещё рабочий?

— Завтра утром у тебя будет новый замок, — сказал он. — А через неделю всё остальное. Никуда не выходи до моего приезда. Есть еда?

— Есть немного.

— Хватит на два дня?

— Да.

— Тогда сиди. Дверь никому не открывай. Никому. Слышишь? Я еду.

Он повесил трубку и поехал.

Иван Кузьмич приехал на следующий день к восьми утра. Позвонил в дверь три раза: два коротких, один длинный. Как договорились по телефону. Катя открыла. Она стояла в коридоре, маленькая, осунувшаяся, в растянутой кофте и старых джинсах. Под глазами тени, от которых лицо казалось ещё тоньше.

Иван Кузьмич посмотрел на неё. И внутри него что-то качнулось. Она была похожа на Лёшку. Те же глаза, светлые, серо-голубые, широко поставленные. Тот же лоб и тот же взгляд — доверчивый, испуганный, ищущий защиты.

— Дядя Ваня? — спросила она тихо.

— Я… — сказал он. — Всё, я здесь.

Он прошёл по квартире, осмотрел замки (оба, верхний и нижний), проверил окна, вышел на лестничную клетку, изучил площадку, пожарный выход, потом вернулся, сел на табуретку в кухне и сказал:

— Рассказывай. С самого начала. И ничего не пропускай.

Катя рассказала всё. Звонки, визиты, записки, взломанную дверь, полицию, которая не помогла. Иван Кузьмич слушал, не перебивая. Его лицо было каменным. Только желваки ходили на скулах, мерно, как маятник. Когда она замолчала, он достал телефон и набрал номер:

— Семён Ильич. Это Громов. Да, тот самый. Мне нужна консультация. Срочно. Не по телефону. Завтра в десять? Хорошо.

Семён Ильич Розенберг был адвокатом. Из тех, настоящих. Не тех, что берут деньги за воздух, а тех, что знают закон как свои пять пальцев и умеют им пользоваться. Иван Кузьмич знал его двадцать лет. Когда-то помог ему с делом, о котором оба предпочитали не распространяться. Семён был должен, и долги такого рода не имеют срока давности.

Уже утром Иван Кузьмич сидел в кабинете Розенберга. Стены в книгах, кожаное кресло, запах хорошего кофе. Семён Ильич, маленький, седой, в очках с толстыми линзами, слушал и делал пометки в блокноте.

— Чёрные риэлторы, говоришь? Про «бармaталов»? Знакомая песня. Девочка одна, квартира лакомая, документы наверняка пытаются подделать. Схема старая, но рабочая, особенно с сиротами.

— Что можно сделать?