Последняя воля: зачем 80-летний старик на самом деле женился на юной девушке

— Папа сказал, что вы — единственный человек на Земле, которому он доверяет. Он правильно сказал.

Иван Кузьмич молчал секунду. Две.

— Спи, Катюша, — повторил он. И голос его дрогнул. Едва заметно, на последнем слоге.

Катя закрыла глаза и уснула. Мгновенно. Так засыпают дети, когда знают, что их кто-то охраняет. Так засыпают люди, добравшиеся до берега после шторма.

А Иван Кузьмич сидел в кресле у двери. Ружьё на коленях, спина прямая. Глаза на двери. Он не спал, он не собирался спать. За окном шумел ветер. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, проехала машина. Обычные ночные звуки. Но для Ивана Кузьмича каждый звук был сигналом, каждый шорох — потенциальной угрозой. Он умел так — сидеть часами, не двигаясь, слушать тишину и различать в ней опасность. Этому его научила война. Этому его научили горы, где каждый камень мог быть последним, что ты видишь.

Около часа ночи в коридоре послышались шаги. Медленные, осторожные. Кто-то прошёл мимо двери и остановился. Постоял секунд пятнадцать и пошёл дальше. Иван Кузьмич приподнял ружьё, бесшумно. Подержал его так минуту, опустил.

Около трёх снова шаги. Другие, тяжелее, увереннее. Стук в соседнюю дверь, пьяный голос: «Маша, открой! Маша!» Потом возня, брань, удаляющиеся шаги. Пьяный, не угроза. Иван Кузьмич перевёл дыхание.

В пять утра, когда за окном начало светлеть, он достал из внутреннего кармана пиджака конверт. Старый, пожелтевший, с загнутыми углами. Достал из него письмо. Единственный лист, исписанный мелким, прыгающим почерком. Письмо было от Лёшки, написанное за три дня до ухода. Последнее.

«Кузьмич, я знаю, что ты сделаешь всё. Ты всегда делал всё. Даже когда тебя не просили, даже когда это было не твоё дело. Ты всё равно делал. Потому что ты такой. Потому что ты — самый настоящий человек, которого я знаю. Катюшка — хорошая девочка, добрая, чистая. Она не заслужила всего этого кошмара. Она заслужила нормальную жизнь. Защити её, Кузьмич. Не дай её сломать. Этот мир, он ведь часто ломает именно тех, кто не заслужил. Я не боюсь уходить. Я боюсь только одного — что она останется одна. Но если ты рядом, она не одна, и я спокоен. Спасибо тебе, брат, за всё. За те камни, за реку, за ночи, когда ты не спал, чтобы я мог спать. Выходит, ты снова не спишь. Теперь ради неё. Прости, что так вышло. Твой Лёшка».

Иван Кузьмич сложил письмо, убрал в конверт. Конверт в карман. Он посмотрел на Катю. Она спала, закутавшись в одеяло, как в кокон. Только макушка торчала, светлые волосы, разметавшиеся по подушке. Лицо спокойное, расслабленное. Впервые за много месяцев она спала без страха.

— Спит как ребёнок, — прошептал Иван Кузьмич. — Лёшка, видишь? Спит. Никто не тронет. Пока я дышу, никто.

Он поправил ружьё на коленях, выпрямил спину и продолжил караулить. За окном всходило солнце.

Родственники начали стучать в дверь в девять утра. Сначала культурно. Тук-тук-тук.

— Иван Кузьмич, молодые, завтрак! — Тишина.

Потом погромче. Бам-бам-бам.

— Дядь Вань, выходите, каша стынет! — Тишина.

В десять Геннадий начал нервничать.

— Я же говорил, — бормотал он, расхаживая по коридору. — Я говорил. Восемьдесят лет. Сердце. Нагрузка. Мало ли что там.

Тамара стояла рядом, прижимая к груди телефон. Лицо белое, губы сжаты.

— Звони администратору, — сказала она.

— Может, они просто спят? — предположила Даша.

— Кто «они»?