Последняя воля: зачем 80-летний старик на самом деле женился на юной девушке

— начал Геннадий.

— А свадьба потому, что так нужно, — отрезал Иван Кузьмич. — Публично, громко. Чтобы весь город знал: девочка теперь — моя семья. Официально. Мой юрист дал записку этим людям ещё вчера вечером. С моей фамилией, номером лицензии адвокатской конторы и парой имён из прокуратуры. Для убедительности.

Он посмотрел на Тамару.

— А ты, Тамара, полагала, что старик повёл молодую девочку в кровать? — Голос стал тихим, стальным. — Восемьдесят лет прожил. Войну прошёл. Друзей хоронил. Жену похоронил. И ты решила, что я вот так?

Тамара побагровела. Руки, сжимавшие телефон, задрожали.

— Я не… Я просто… — Она осеклась и опустила голову.

— Все вы «просто», — сказал Иван Кузьмич. — Все хихикали. Все шептались. «Дед даёт, седина в бороду». А дед всю ночь сидел с ружьём у двери, потому что один из этих шакалов был на свадьбе. Среди ваших гостей. Сидел, улыбался и ждал момента.

Геннадий побледнел.

— Ты серьёзно?

— Я шутки отшутил в шестьдесят, — ответил Иван Кузьмич. — С тех пор только серьёзно.

Тишина. Густая, тяжёлая, как свинец. Катя сидела на кровати, натянув одеяло. Смотрела на всех. Потом на Ивана Кузьмича. И на её лице появилось выражение, которое Даша запомнила навсегда. Это не была благодарность, не восхищение, не облегчение. Это была любовь. Та самая, чистая, детская, безусловная. Такая, какой любят отцов и дедов. Без расчёта, без условий, без «за что».

— Дядя Ваня, — сказала Катя. — Вы так и не поспали?

— Высплюсь ещё, — буркнул он. — Успею.

Даша стояла у двери и плакала — молча, без звука. Слёзы катились по щекам, и она их не вытирала. Она плакала не потому, что ей было грустно. Она плакала потому, что ей было стыдно. За себя. За то, что тоже думала, тоже допускала, тоже не спросила деда: «А зачем?» Она просто осудила, как все.

Тамара первой вышла из номера, молча. Без обычных комментариев, без шпилек, без «а я же говорила». Шла по коридору, и каблуки стучали чаще обычного, потому что ноги подкашивались.

Геннадий стоял ещё минуту, смотрел на дядьку, на ружьё у стены, на помятое кресло с продавленной подушкой, в которой всю ночь сидел восьмидесятилетний старик, охраняя чужую — не чужую! — девочку.

— Прости, дядь Ваня, — сказал он тихо.

— Не меня проси, — ответил Иван Кузьмич. — У неё проси. Ты ей вчера весь вечер жизнь отравлял своими шуточками. Восемнадцать лет девке. Одна, испуганная. А вы ржали, как… — Он не закончил, махнул рукой.

Геннадий повернулся к Кате. Она смотрела на него. Тихо, без злости. Серо-голубые глаза, отцовские глаза. В них не было обиды, в них была усталость.

— Катя, прости, — выдавил Геннадий. — Мы… Я…