Праздник пошел не по плану: одно заявление свекрови лишило улыбки всех

И вот на третий день после моего визита к юристу это случилось. Я поливала розы у крыльца, когда к воротам подъехал небольшой фургон курьерской службы. Из него вышел молодой человек в форменной куртке.

— Демидову Глебу Игоревичу, — сказал он, сверяясь с планшетом. — Нужно расписаться в получении.

В этот момент из дома вышла Анфиса. Она, видимо, увидела машину в окно. На ее лице было написано нетерпеливое любопытство. Может, это документы на ее новую машину?

— Я его жена, могу расписаться, — сказала она деловито, протягивая руку.

Курьер передал ей два плотных белых конверта и планшет. Она небрежно черкнула подпись и, не дожидаясь, пока он уедет, нетерпеливо вскрыла первый конверт.

Я продолжала срезать увядшие бутоны роз. Я не смотрела на нее, но боковым зрением видела все. Видела, как ее пальцы с дорогим маникюром рвут плотную бумагу. Как она достает сложенный в несколько раз лист. Как ее взгляд начинает бегать по строчкам. Сначала на ее лице было недоумение. Она, видимо, ожидала увидеть что-то другое. Потом ее брови сошлись на переносице. Она перевернула лист, снова вернулась к началу. И я увидела, как меняется ее лицо. Медленно, но неотвратимо. Словно под тонким слоем косметики и самоуверенности проступала совершенно другая сущность. Цвет уходил с ее щек. Румянец, который она так тщательно наводила по утрам, исчез, оставив после себя мертвенно-бледную, меловую белизну. Губы, всегда чуть капризно поджатые, приоткрылись в немом изумлении.

Она молча открыла второй конверт. Этот был от их основного банка. Письмо было короче. Она пробежала его глазами за несколько секунд, и ее лицо превратилось в маску ужаса. Конверты выпали из ее ослабевших пальцев и спланировали на ступеньки крыльца.

— Глеб! — ее голос был не криком, а каким-то хриплым, сдавленным сипом. — Глеб, иди сюда! Быстро!

Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежал Глеб.

— Что случилось? Что за крики? — начал он раздраженно, но, увидев лицо жены, осекся.

— Что это? — прошептала она, указывая на валяющиеся на полу бумаги.

Глеб нахмурился, поднял первый лист. Я видела его профиль. Сначала снисходительная усмешка. Он, наверное, подумал, что это очередное «письмо счастья» от какого-нибудь рекламного агентства. Но потом усмешка сползла с его лица. Он начал читать. Его глаза расширились. Он вцепился в бумагу так, что побелели костяшки пальцев. Его бравада, его напускная уверенность — все это осыпалось с него, как штукатурка со старой стены.

Я видела, как перед его глазами пляшут эти страшные, казенные слова, которые я теперь знала наизусть: «Уведомление о намерении расторгнуть партнерское соглашение. Принудительная ликвидация активов. Полный судебно-бухгалтерский аудит. Возбуждение судебного иска».

Он выхватил второй лист. Банковское уведомление. Короткое и безжалостное: «В связи с получением информации о возможных мошеннических действиях со стороны одного из учредителей, на основании пункта 7.4 кредитного договора, все кредитные линии и овердрафт по счетам ООО „Дем-Транс“ заморожены до окончания внутреннего расследования».

Он стоял, держа в руках эти два листа бумаги, и тяжело дышал. Воздух входил в его легкие со свистом. Снисхождение исчезло. Раздражение исчезло. Остался только чистый, первобытный, животный страх. Паника человека, который бежал марафон, уверенный в своей победе, и за шаг до финиша вдруг обнаружил, что бежал не по той дороге и теперь его ждет не пьедестал, а пропасть.

Он поднял на меня глаза. В них больше не было ни капли той снисходительности, с которой он смотрел на меня три дня назад. В них был ужас. И непонимание. Как это возможно? Этого не могло быть. Это ведь была просто старушечья истерика. Просто обида. Просто дурацкий платок.

— Это не могло привести к… вот этому, мама, — прошептал он. — Что… что это такое?

Я молча отложила секатор. Выпрямилась. И посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно и твердо.

— Это не истерика, Глеб, — сказала я ровным голосом. — Это не обида. Это не мелкая месть. — Я сделала паузу, давая ему осознать мои слова. — Это казнь. Юридическая.

Анфиса издала какой-то странный, всхлипывающий звук. Она смотрела то на меня, то на мужа, то на бумаги в его руках. В ее глазах плескался ужас. До нее наконец-то дошло. Это была не игра. Это была война, и они ее уже проиграли.

Тишина, повисшая после моих слов, длилась недолго. Она была лишь затишьем перед бурей. Я видела, как страх в глазах Глеба сменяется гневом — последним прибежищем загнанного в угол зверя. Он скомкал бумаги в кулаках и шагнул ко мне. Анфиса, очнувшись от оцепенения, последовала за ним.

Они не пошли в гостиную. Они ворвались ко мне. В мою комнату, в мое единственное личное пространство в этом доме. Я сидела в старом кресле у окна, и они встали надо мной, как два грозовых облака.

— Ты что наделала?! — начал Глеб, его голос срывался от ярости. Он швырнул скомканные листы на маленький столик рядом со мной. — Ты с ума сошла, старая? Решила уничтожить все? Уничтожить меня, своего единственного сына?

Я молчала. Я просто смотрела на него. На его искаженное гневом лицо, на вздувшуюся на шее вену. Я видела не взрослого мужчину. Я видела испуганного мальчика, у которого отняли любимую игрушку.

За его спиной начала свой спектакль Анфиса. Она закрыла лицо руками и зарыдала. Громко, картинно, с надрывом. Это были не слезы горя, а слезы ярости и бессилия.

— Наш дом! Наш бизнес! Будущее Мирона! — причитала она сквозь всхлипы. — Как вы могли? Разве у вас нет сердца? Вы же бабушка! Вы хотите, чтобы ваш внук пошел по миру? Чтобы мы остались на улице? За что такая жестокость?

Это был шторм. Ураган из обвинений, упреков и эмоционального шантажа. Они работали в паре, как хорошо отрепетированный дуэт. Он давил на сыновний долг и мою вину. Она – на жалость, на будущее внука, на семейные ценности. Те самые ценности, которые они сами растоптали несколько дней назад.

— Я всю жизнь на тебя пахал! — кричал Глеб, размахивая руками. — Пытался построить что-то, чтобы ты жила в достатке. Чтобы у всех все было. А ты? Ты одним росчерком пера все перечеркнула. Из-за какого-то дурацкого платка! Из-за старческого маразма!

Он остановился, чтобы перевести дух, и тут же вступала Анфиса:..