Пророчество у подъезда: почему женщина решила не возвращаться домой

— Что за допрос с утра пораньше? Ну, может, чуть раньше. Если успею все сделать.

Геннадий кивнул, и ей показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Хотя, может, просто показалось. Болезнь делала ее мнительной.

Она выпила чай, почти не чувствуя вкуса, и пошла одеваться. Из шкафа достала теплый свитер, шерстяные носки, старую вязаную кофту поверх. Февраль в этом году выдался особенно промозглым, а на складе отопление работало через раз.

Перчатки она нашла в кармане зимней куртки — старые, вязаные, с вытянутыми пальцами. Эти перчатки связала ей мама двадцать лет назад, еще до того, как ее не стало. Марина могла бы купить новые, но эти берегла как память.

В них было что-то от маминых рук, от ее заботы, от того времени, когда Марина еще была чьей-то дочкой, а не просто женой и работницей.

— Термос возьми! — крикнул из кухни Геннадий. — Я тебе чаю налил.

Марина замерла с перчаткой в руке. Термос? Геннадий сам налил ей чаю в термос? За все пятнадцать лет он ни разу этого не делал.

Она вышла на кухню и увидела на столе старый синий термос — тот самый, который они когда-то брали на пикники, когда еще куда-то вместе выбирались.

— Спасибо, — сказала она настороженно.

— Да ладно, чего там? Болеешь же.

Он смотрел на нее как-то странно, и Марина никак не могла понять, что изменилось.

Почему вдруг эта забота, эти вопросы, этот термос? Может, совесть проснулась? Или просто хороший день у человека? Она сунула термос в сумку, накинула куртку и обмотала шею шарфом в три слоя. В прихожей, уже у двери, Геннадий вдруг обнял ее сзади.

— Береги себя, — сказал он тихо.

Марина окаменела. Последний раз он обнимал ее… Она даже не помнила, когда.

Год назад? Два? Они давно жили как соседи, спали в одной постели, но не касались друг друга. Она привыкла, смирилась, решила, что так бывает после стольких лет брака. А тут вдруг — объятие.

— Ладно, — она высвободилась, чувствуя неловкость. — Пойду я.

Лестничная клетка встретила ее запахом сырости, лампочка на втором этаже опять перегорела, и Марина спускалась почти на ощупь, держась за перила.

Пять этажей без лифта — каждый день, вверх и вниз, вверх и вниз. За эти годы она могла бы пройти их с закрытыми глазами. На улице было холодно и сыро.

Февральская морось висела в воздухе — не то дождь, не то снег, противная взвесь, от которой сразу намокали волосы и лезли в глаза. Марина поежилась и зашагала к остановке. Перчатки она надела уже на ходу, и тут одна выскользнула из озябших пальцев и упала прямо в грязную лужу у подъезда.

Марина чертыхнулась и наклонилась за ней, но кто-то опередил. Женщина в длинной цветастой юбке и старом пуховике подняла перчатку и протянула Марине. Цыганка. Марина узнала ее: эта женщина иногда появлялась в их дворе, просила милостыню у магазина на углу.

Немолодая уже, с темными глазами и сеткой морщин на смуглом лице.

— Спасибо, — Марина взяла перчатку и хотела идти дальше, но цыганка вдруг схватила ее за руку.

— Подожди, — голос у нее был низкий, с хрипотцой. — Дай скажу.

— Не надо мне ничего, — Марина попыталась вырвать руку. — Денег нет.

— Не денег, — цыганка смотрела на нее странно, не мигая. — Послушай. Если сегодня зайдешь в эту дверь — обратно не выйдешь.

Марина опешила. Слова прозвучали так буднично, так просто, словно цыганка сказала: «Сегодня будет дождь» или «Автобус опаздывает».

— Что? — переспросила она.

— Ты слышала, — цыганка отпустила ее руку и отступила на шаг. — Не ходи домой сегодня. Не в эту дверь.

— Глупости какие, — Марина натянуто рассмеялась. — Сказки это все.

Цыганка пожала плечами и пошла прочь, ее цветастая юбка мелькнула за углом дома и исчезла.

Марина стояла с мокрой перчаткой в руке и чувствовала, как по спине бежит холодок — не от февральского ветра, от чего-то другого. «Чушь, — сказала она себе. — Полная чушь».

Цыганки всегда так делают: напустят туману, напугают, а потом денег просят за снятие порчи. Классическая схема. Она не поддастся.

Но всю дорогу до остановки слова не выходили из головы: «Если зайдешь в эту дверь — обратно не выйдешь». Что это значит? Ерунда, конечно.

Мистика и суеверия. Автобус подошел через десять минут, и Марина втиснулась в переполненный салон. Час пик, все едут на работу, и в этой давке она почти забыла о цыганке.

Почти. За окном проплывали серые пятиэтажки, облезлые вывески магазинов, рекламные щиты с глянцевыми лицами. Марина смотрела и не видела — мысли были далеко.

Она думала о Геннадии, о его странной заботе, о термосе с чаем, об объятиях в прихожей. Что-то изменилось. Она не могла понять, что именно, но чувствовала это всем своим существом.

Как будто воздух в квартире стал другим. Как будто муж смотрел на нее не так, как раньше. Она вспомнила, как три месяца назад Геннадий завел разговор о квартире.

Они сидели на кухне после ужина, и он вдруг сказал: «Марин, а давай квартиру на меня перепишем. Ну, чтоб все по-честному было. Мы же семья».

Квартира досталась Марине от родителей, маленькая двушка в старом доме, но своя, родная. Она отказала тогда, не объясняя причин. Просто сказала «нет».

И Геннадий замолчал, только желваки на скулах заходили. С тех пор он изменился. Стал отстраненным, часто задерживался на работе, разговаривал сквозь зубы.

Марина списывала это на усталость, на возраст, на кризис среднего возраста, на что угодно, только не на обиду из-за квартиры. Не мог же взрослый мужчина так реагировать на отказ. Автобус дернулся, и Марина чуть не упала на стоящего рядом мужчину в строительной куртке.

Извинилась, ухватилась за поручень крепче. Еще три остановки до работы. Она достала телефон и посмотрела на экран.

Сообщение от Геннадия: «Как доехала?»