Пророчество у подъезда: почему женщина решила не возвращаться домой
Следователь помолчал.
— Сложно сказать. Концентрация газа к шести часам была уже опасной, но еще не критической. Если бы вы не включали электричество и не зажигали огонь, возможно, успели бы почувствовать головокружение и выйти. Но учитывая, что вы не ощущаете запахов… — он развел руками. — Вам очень повезло, Марина Сергеевна. Повезло.
Цыганка у подъезда… слова, которые засели в голове и не давали покоя весь день. Вранье про инвентаризацию, решение задержаться допоздна. Цепочка случайностей, которая спасла ей жизнь. Или не случайностей? Марина вспомнила темные глаза цыганки, ее низкий голос. «Если зайдешь в эту дверь — обратно не выйдешь».
Откуда она знала? Как могла знать?
— Мне нужно позвонить сестре, — сказала Марина.
— Конечно. Если что-то понадобится, звоните по номеру на визитке.
Касаткин отошел, и Марина осталась одна. Вокруг все еще толпились люди, мигали синие огни, кто-то громко разговаривал по рации. Обычная суета происшествия, которая скоро закончится. Машины уедут, люди разойдутся по домам, и двор снова станет пустым и тихим. А она? Что будет с ней?
Марина достала телефон и набрала номер Валентины.
— Валь, это я.
— Маринка, ты куда пропала? Я борщ грею, грею, а тебя все нет.
— Валь, у меня… — голос дрогнул. — Тут такое случилось. Можно я все-таки приеду?
— Господи, что случилось? Ты плачешь?
Марина только сейчас заметила, что по щекам текут слезы. Горячие, соленые, они капали на куртку и мокрый асфальт.
— Приеду — расскажу, ладно?
— Да, конечно, приезжай. Я жду.
Марина убрала телефон и вытерла лицо рукавом. Надо было идти на остановку, садиться в автобус, ехать к сестре. Надо было жить дальше — как-то, зачем-то.
Она бросила последний взгляд на свой подъезд. Дверь была открыта, внутри горел свет, кто-то из экспертов выносил какие-то пакеты. Ее дом, ее квартира, ее жизнь — все это теперь было местом преступления.
Баба Зина подошла к ней, положила сухонькую ладонь на плечо.
— Ты держись, Маринка. Держись. Бог не выдаст, свинья не съест.
— Спасибо, баба Зин. Если что, заходи ко мне. Чаем напою, поговорим.
Марина кивнула, не в силах больше говорить. Развернулась и пошла прочь от своего дома, от своей прошлой жизни, от всего, что было ей дорого и знакомо. Где-то впереди ждала сестра с остывающим борщом. Где-то впереди были допросы, суды, развод. Где-то впереди была новая жизнь, о которой она пока не могла даже думать.
Но сейчас она просто шла по февральской улице, живая и дышащая, и это было главное. Она была жива. Вопреки всему — жива.
На углу двора Марина остановилась и оглянулась. На том месте, где утром стояла цыганка, никого не было. Только грязный снег и пустая скамейка.
«Спасибо, — подумала она. — Кто бы ты ни была, спасибо».
Первую ночь у сестры Марина не спала совсем. Лежала на старом диване в гостиной, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумят редкие машины. Валентина долго сидела рядом, держала за руку, подливала чай, но к полуночи сама начала клевать носом, и Марина отправила ее спать.
— Иди, Валь. Я в порядке.
— Какой там в порядке… — сестра покачала головой, но встала. — Если что, буди сразу.
Марина кивнула, зная, что не разбудит. Ей нужно было побыть одной, переварить все, что случилось. Хотя как такое переваришь? Она лежала и думала о Геннадии.
Пыталась вспомнить, когда он изменился. Когда тот веселый парень, который дарил ей ромашки на первом свидании, превратился в человека, способного убить жену ради квартиры. Или он всегда был таким, просто хорошо скрывал?
Пятнадцать лет. Они познакомились на корпоративе у общих знакомых. Ей было тридцать семь, ему — сорок. Оба уже не верили, что встретят кого-то. И вдруг он. Внимательный, заботливый, с хорошим чувством юмора.
Предложение сделал через полгода, свадьбу сыграли скромную, в кафе на двадцать человек. Детей не получилось: Марина несколько раз беременела, но каждый раз что-то шло не так. После третьего выкидыша она перестала пытаться, а Геннадий не настаивал. Сказал: «Ничего, проживем вдвоем». Тогда это казалось поддержкой. Теперь Марина думала: может, он с самого начала не хотел детей? Может, с самого начала думал только о себе?
Утром она поднялась с красными глазами и гудящей головой. Валентина уже хлопотала на кухне, жарила сырники.
— Садись, поешь. Тебе силы нужны.
Марина села за стол, но кусок не лез в горло. Она ковыряла сырник вилкой и думала о том, что сегодня надо ехать к следователю. Давать показания. Рассказывать чужим людям о своей жизни, о муже, о том, как она не заметила очевидного.
— Может, мне с тобой поехать? — предложила Валентина.
— Не надо, Валь. Справлюсь.
— Ты уверена? Я могу отпроситься с работы.
— Правда, не надо. Ты и так… — Марина не договорила, только махнула рукой.
Валентина села напротив и взяла ее за руку.
— Слушай, я вот что хотела сказать. Ты теперь живи у меня, сколько нужно. Хоть месяц, хоть год. Квартира большая, места хватит.
— Спасибо, — Марина сжала сестринскую ладонь. — Не знаю, что бы я без тебя делала.
— Да брось. Мы же сестры.
К следователю Марина добралась к одиннадцати. Здание полиции встретило ее казенным запахом и длинными коридорами. Касаткин ждал в кабинете на третьем этаже — маленькая комната с зарешеченным окном, двумя стульями и столом, заваленным папками.
— Присаживайтесь, Марина Сергеевна. Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
Она села на жесткий стул и сложила руки на коленях. Следователь открыл новую папку и достал несколько листов.
— Я должен вам сообщить: ваш муж дал признательные показания.
Марина вздрогнула. Она ожидала чего угодно: отрицания, обвинений в ее адрес, попыток выкрутиться. Но не признания.
— Признал?
