Расплата за грехи молодости: как жизнь наказала парней за слезы одноклассницы

— не отступала Анна. — Ты воспользовался девятнадцатилетней девушкой, которая отвергла тебя. Сломал ей жизнь, оставил с ребенком, которого не хотел знать. Так чем ты лучше?

Он опустил руку с трубой, которая с глухим стуком упала на бетонную плиту.

— Я не… — он осекся, потом тяжело выдохнул. — Ты права. Я такой же. Или даже хуже, потому что не нашел мужества искупить свою вину иначе, чем новой кровью.

Кирилл, висевший на привязи, внезапно подал голос.

— Аглая! — прохрипел он. — Она ведь моя дочь!

Анна обернулась к нему, и их взгляды встретились. В его глазах не было страха смерти, только бесконечная тревога.

— Да… — тихо ответила она.

— Тогда я прошу об одном… — Кирилл с трудом сглотнул. — Не надо пощады, не надо милосердия. Я принимаю все. Но не дайте ей узнать. Никогда. Пусть она думает, что ее отец кто угодно, но не насильник. Это все, о чем я прошу.

Беляев непонимающе переводил взгляд с дочери на Кирилла и обратно.

— Тебе не страшно умирать? — спросил он недоверчиво.

— Страшно, — честно признался Кирилл. — Но еще страшнее думать, что когда-нибудь в глазах моей дочери появится то же отвращение, которое я вижу каждый день в зеркале.

Высоко над ними ветер трепал обрывок ткани на флагштоке — выцветший, почти истлевший пионерский флаг. Символ времени, когда обещали светлое будущее, не подозревая, какие темные пятна лягут на дорогу к нему.

— И ты позволишь ей считать тебя мертвым? — тихо спросила Анна.

— Лучше мертвым героем, чем живым чудовищем, — ответил Кирилл.

Какое-то движение произошло в глазах Беляева, словно ледяная корка треснула, обнажив что-то глубинное, почти забытое. Он шагнул к Кириллу, обошел его, примериваясь, как охотник к дичи. Анна затаила дыхание, готовая броситься наперерез. Михаил, стоявший чуть поодаль, подобрался, готовый к прыжку.

Но Беляев неожиданно достал нож и одним движением перерезал веревки, стягивавшие руки Кирилла.

— Убирайся, — хрипло произнес он, — и не смей приближаться к моей дочери и моей внучке.

Кирилл покачнулся, еле удерживаясь на ногах, недоверчиво поднес руки к лицу, разглядывая следы от веревок, словно не веря в свое освобождение.

— Я не понимаю, — пробормотал он.

— Уходи, пока я не передумал, — процедил Беляев. Потом обернулся к своим людям: — Валентин, отвези его обратно в город. И на этом все. Занавес.

Кирилл, спотыкаясь, сделал несколько шагов, потом остановился напротив Анны.

— Я не могу просить прощения, — тихо произнес он. — Но я клянусь, что сделаю все, чтобы искупить… если это вообще возможно.

— Иди, — Анна отвела взгляд. — И живи с этим. Как я живу все эти годы.

Когда Кирилла увели, на танцплощадке остались только Анна, Михаил и Беляев.

— Почему ты его отпустил? — спросила Анна, глядя на отца.

— Потому что впервые увидел себя в зеркале. — Он опустился на бетонную ступеньку, вдруг постаревший и сгорбленный. — Мы с ним одинаковые. Разница лишь в том, что он признает свою вину, а я прятал ее за желанием мстить.

— Ты наказывал в нем себя, — тихо произнес Михаил, выступая из тени. — Свое прошлое, свои преступления. Классический случай проекции.

Беляев взглянул на него с усталой усмешкой.

— Умный, значит… Психолог, небось. — Он покачал головой. — Может, и так. Может, я хотел убить в нем себя молодого. Того, кто не нашел слов и взял силой. Того, кто сломал жизнь женщине, а потом исчез, не оглядываясь.

— И что теперь?

Анна смотрела на него, не узнавая, словно железный панцирь, десятилетиями сковывавший этого человека, вдруг разом рухнул.

— Не знаю, — честно ответил Беляев. — Впервые по-настоящему не знаю, что дальше.

Ветер поднялся, качая облетевшие макушки сосен. Где-то далеко прогрохотал гром. Приближалась гроза. Майская, как тогда. Но теперь они были другими. Все трое, стоящие на пороге нового, неизведанного перекрестка судеб.

Год спустя

Май выдался щедрым на тепло и свет. Яблони в сквере возле нового здания Центра «Возрождение» стояли в белой кипени цвета, такой чистой, что глазам становилось больно. Анна смотрела на них через широкое окно второго этажа, рассеянно поправляя складки на своем синем платье.

Сегодня был особенный день — открытие Центра помощи женщинам, пережившим насилие.

Год минул, как один долгий, тягучий вдох-выдох. Год, принесший столько перемен, что порой Анне казалось, она проживает чью-то чужую жизнь. Утро после той ночи в «Салюте» встретило их проливным дождем. Михаил привез ее домой. Она спала, уткнувшись лицом ему в плечо, так крепко, как не спала уже много лет. Словно гора упала с ее плеч, словно тысячепудовый камень, который она волокла с восемнадцати лет, вдруг рассыпался в песок.

— Мама! — голос Аглаи вернул ее в настоящее. — Там гости приехали, тебя ждут.

Девочка стояла в дверях, тоненькая, длинноногая, вся будто соткана из солнечных лучей и весеннего ветра. За прошедший год она вытянулась и похорошела. В ее глазах больше не было той настороженности, что жила там раньше, словно эхо материнской боли, переданное через невидимую пуповину.

— Иду, родная, — улыбнулась Анна…