Расплата за грехи молодости: как жизнь наказала парней за слезы одноклассницы

Анна не ответила. Ей не хотелось объяснять матери то, чего та все равно не поймет. Ребенок, растущий внутри, был единственным, что принадлежало ей. Не обществу с его жестокими правилами, не насильникам, сломавшим ее жизнь, а только ей, Анне. И она сама решала его судьбу.

— Нагуляла, как я, — Марина криво усмехнулась, разливая по стаканам мутную самогонку. — Вся в мать.

В ту ночь Анна пришла к решению, которое изменило все. Она должна уехать из этого дома, из этого города, найти место, где никто не знает ни ее, ни ее истории. Где она сможет быть просто собой, а не дочкой алкоголички или жертвой.

Педагогический институт встретил Кирилла гулкими коридорами, пахнущими краской и мелом. Выбор профессии был странным для человека с его прошлым, но отчаянно логичным. Он хотел искупить — не то чтобы сознательно, скорее инстинктивно. Стать тем, кто помогает, а не калечит.

Четыре года учебы прошли как в тумане. Кирилл зубрил, писал рефераты, работал по ночам грузчиком, чтобы помогать матери и сестренке. Ни девушек, ни друзей, ни вечеринок. Как-то раз однокурсники затащили его на дискотеку, но грохочущая музыка вызвала у него такую паническую атаку, что пришлось позорно сбежать. С тех пор его звали «монахом», но трогать перестали. Кирилл и был монахом. Он отбывал невидимую епитимью, о которой никто не знал.

Красный диплом стал пропуском в новую жизнь. Когда директор школы в соседнем городке предложил ему должность учителя истории, Кирилл ухватился за этот шанс. Начать с чистого листа — избитая фраза, но других не было. Мать поначалу не хотела отпускать. Надежда Петровна, за годы вдовства привыкшая все тянуть одна, боялась потерять единственную опору. Но когда поняла, как важно это для сына, сдалась.

— Только Аленку не забывай, — попросила она, вытирая натруженными руками слезы. — Она без тебя скучает.

Маленькая Аленушка, обвившись вокруг его шеи перед отъездом, шептала:

— Кирюша, ты поймаешь мне там фею?

Он улыбался, обещая присылать ей фей в конвертах, и чувствовал, как что-то обугленное в груди пытается снова стать живым.

Ольгу Кирилл встретил в учительской — хрупкая блондинка с косой. Она преподавала иностранные языки и обращалась с непослушными подростками с той особой нежной строгостью, которая вызывала у них уважение, а не протест.

— Вы, кажется, новый историк? — спросила она, протягивая изящную руку. — Ольга Андреевна. Но лучше просто Ольга, а то чувствую себя старушкой.

В ее улыбке было что-то солнечное, безыскусное. Она не флиртовала, не пыталась произвести впечатление, просто была искренняя, живая, настоящая. И Кирилл, сам не понимая как, потянулся к этому свету, как озябший цветок тянется к теплу.

Их роман развивался медленно, словно они оба боялись спугнуть хрупкое ощущение возрождения. Прогулки по вечерам, разговоры о книгах, редкие целомудренные поцелуи. Кирилл исподволь изучал ее, собирал, как коллекцию, маленькие подробности: как она морщит нос, когда смеется, как заправляет за ухо выбившуюся прядь волос, как повторяет шепотом слова, проверяя ученические тетради.

Однажды ночью, лежа рядом с Ольгой в ее маленькой квартирке, слушая ее ровное дыхание, Кирилл понял: она ничего не знает о нем настоящем. О том, что скрывается за маской порядочного, немного застенчивого учителя истории. Однажды она попросила рассказать о его прошлом, а он соврал что-то невнятное про обычное детство, умершего от болезни отца, тяжелую работу матери. Ни слова о той ночи, о зверином ужасе в глазах Анны, о том, как его руки…

Кирилл резко сел в постели, хватая ртом воздух.

— Что случилось? — сонно пробормотала Ольга.

— Ничего, — выдавил он. — Дурной сон.

Если бы она только знала, что каждую ночь ему снятся вовсе не дурные сны, а воспоминания.

Аглая родилась ранним февральским утром 2009 года. Крошечное существо с темным пушком на круглой головке и крепкими кулачками, сжатыми так, словно она готовилась к битве с целым миром. Анна смотрела на дочь сквозь пелену слез и шептала:

— Ты моя… Только моя.

Уйти от Марины и ее постоянных пьяных истерик было несложно. Мать, казалось, даже обрадовалась, что дочь съезжает с новорожденным. «Меньше ртов», — бормотала она, помогая Анне собирать немногочисленные пожитки.

Комнату на окраине областного центра Анна нашла по объявлению. Крохотная каморка с ободранными обоями, но с отдельным входом и, главное, подальше от прошлого. Здесь никто не знал ее историю, не шептался за спиной, не бросал жалостливых взглядов.

Устроиться на работу с младенцем оказалось почти невозможно. Анна перебивалась случайными заработками: мыла полы в подъездах, расклеивала объявления, шила на заказ простые вещи — наволочки, фартуки, шторы. По ночам, когда Аглая засыпала, она рисовала эскизы платьев, костюмов, блузок — те самые модели, которые когда-то украшали поля школьных тетрадей.

Когда Аглае исполнился год, Анна решилась подать документы в колледж на отделение дизайна одежды. Училась заочно, ночами, пока ребенок спал, высиживая над альбомами с набросками и конспектами по цветоведению и истории костюма до рассвета.

— Вы очень талантливы, — сказала ей однажды пожилая преподавательница кроя, — но в вашем стиле столько боли… Это может отпугивать клиентов.

— Я не умею по-другому, — честно ответила Анна.

Ее выпускная коллекция «Излом» — платья с асимметричными линиями, напоминающими шрамы или трещины, но при этом подчеркивающими женственность и красоту, — произвела фурор на местном уровне. Небольшое ателье в центре города предложило ей работу. И впервые за много лет Анна почувствовала, что земля под ногами становится тверже.

Аглая росла удивительным ребенком — молчаливая, серьезная, с глазами, которые, казалось, видели насквозь. Иногда Анна замечала в дочери что-то неуловимо знакомое — жест, наклон головы, привычку морщить лоб, когда она о чем-то задумывалась. Что-то такое, от чего в груди возникала тупая боль, словно старая рана снова начинала кровоточить.

Это случилось дождливым октябрьским вечером. Анна забирала пятилетнюю Аглаю из детского сада. На выходе она столкнулась с высоким мужчиной в дорогом пальто. Пробормотав извинения, она хотела проскользнуть мимо, но мужчина вдруг схватил ее за локоть.

— Анна? Анна Лебедева?

Она подняла глаза и оцепенела. Этого человека она видела только на фотографиях в газетных криминальных хрониках, но инстинкт безошибочно опознал в нем своего биологического отца. Те же тяжелые надбровные дуги, тот же разворот плеч, тот же волевой подбородок.

— Павел Беляев, — представился он. — Твой… Кхм… В общем, я искал тебя.

— Зачем? — Анна крепче сжала ладошку Аглаи. — Я ничего не хочу от вас.

— Это твоя дочка? — взгляд Беляева смягчился, когда он посмотрел на Аглаю. — Я тут недалеко живу. Может, поговорим?

В элегантной квартире бизнес-класса, где каждая деталь — от тяжелых штор до мраморных статуэток — кричала о деньгах и власти, Анна чувствовала себя инородным телом. Аглая, напротив, спокойно устроилась на кожаном диване, разглядывая странного дядю с непосредственностью пятилетки.

— Я давно хотел с тобой встретиться, — Беляев разливал коньяк по хрустальным бокалам, руки его едва заметно дрожали. — Твоя мать…

— Моя мать, которую вы изнасиловали, — тихо произнесла Анна.

Бокал замер в воздухе. Беляев сглотнул, поставил его на стол.

— Было иначе, — глухо проговорил он.

— То есть…

— Да, я сделал ей больно, но я любил ее по-своему. Она не хотела меня, а я был молодой, горячий… Дурак, одним словом.

— Вы сломали ей жизнь, — в голосе Анны звенела сталь. — Она спилась из-за вас, из-за того, что с ней сделали. А я всю жизнь за это расплачиваюсь.

Он тяжело опустился в кресло.

— Деньги, власть — все побоку. Одиночество глодать будет, пока не сдохнешь. Но сейчас не обо мне. Я хочу помочь тебе. — Он кивнул на Аглаю. — И ей тоже. Вы же мне не чужие.

— А вот вы нам — чужой, — Анна поднялась. — Пойдем, Глаша, нам пора.

— Подожди! — Беляев вскочил. — Ты не понимаешь. Я могу дать вам другую жизнь. Без нужды, без вечных подработок. Квартиру, образование для девочки, возможность развивать твой бизнес.

— Какой бизнес? — напряглась Анна.

— Я навел справки. Твои работы… Они действительно хороши. Подумай о дочери, Анна, о ее будущем.

Анна посмотрела на Аглаю, на ее серьезные глаза и старую куртку с заштопанным рукавом. Потом на Беляева — немолодого, но все еще сильного мужчину с властным прищуром и едва заметной мольбой в голосе.

— Мы справимся сами, — твердо сказала она. — Всегда справлялись.

Местная газета пылилась на столе в учительской. Кирилл механически перелистывал страницы, не особо вникая в статьи о достижениях районного образования, и вдруг замер, наткнувшись на фотографию.

Молодая женщина с прямой спиной и решительным взглядом стояла на сцене с наградным дипломом. Светлые волосы убраны в строгий пучок, на тонком запястье — широкий браслет. Подпись под фото гласила: «Анна Лебедева, победитель областного конкурса молодых дизайнеров, представила коллекцию „Возрождение“, покорившую жюри смелостью линий и глубиной психологического подтекста».

Кирилл, словно наяву, увидел худенькую девочку, украдкой рисующую в тетради в школьном дворе. Девочку, которой он не помог, женщину, которую он предал. Она выжила. Не просто выжила — победила. Преодолела тот ужас, который они ей причинили, и добилась успеха. Это знание одновременно принесло облегчение и вонзилось в сердце раскаленной иглой. Ее жизнь состоялась вопреки ему. Вопреки всему, что он сделал и не сделал.

— Кирилл, вы в порядке?