Расплата за грехи молодости: как жизнь наказала парней за слезы одноклассницы

— в учительскую вошла Ольга. — На вас лица нет.

— Все в порядке, — выдавил он. — Просто старая знакомая. На фотографии.

— Какая красивая, — Ольга наклонилась над газетой. — Она дизайнер? О, и знаменитый. Смотри-ка…

Кирилл отвернулся к окну, чтобы она не видела его лица. Может, теперь, когда он знает, что с Анной все хорошо, кошмары отступят? Может, он сможет наконец простить себя? Но в ту ночь ему снова приснился заброшенный лагерь «Салют». Крик Анны и ее глаза — полные отчаяния и боли.

Марина умирала. Ее истощенное циррозом тело было закутано в застиранную больничную простыню. Желтая кожа обтягивала скулы, а в некогда красивых глазах стояла мутная пелена.

— Доченька, — прохрипела она, заметив в дверях Анну, — пришла все-таки…

Анна присела на краешек кровати, взяла руку матери — сухую, горячую, с набухшими венами.

— Как Аглая? — еле слышно спросила Марина.

— Хорошо. В школе отличница, играет на скрипке.

— А ты? Бизнес твой?

— Все нормально, мам, — тихо ответила Анна. — У меня сейчас ателье свое и заказы есть.

— Хорошо… — обескровленные губы Марины тронула слабая улыбка. — Справилась, значит. А я вот…

Она закашлялась. На губах выступила розоватая пена.

— Не говори, — Анна осторожно вытерла ей рот салфеткой. — Тебе нельзя волноваться.

— Поздно уже, — Марина слабо махнула рукой. — Две недели максимум дают. Но ты слушай. Павел Беляев к тебе не подкатывал?

Анна напряглась.

— Было дело. Пять лет назад. Я отказалась.

— И правильно. — Марина сжала ее пальцы с неожиданной силой. — Он, конечно, твой отец. Но волк — он и есть волк.

Только ее голос упал до шепота:

— Я хочу, чтобы ты знала. Я не жалею, что родила тебя. Пусть и от него. Пусть и так.

Слезы покатились по впалым щекам Марины.

— Я знаю, мама, — Анна гладила ее по руке, с болью вглядываясь в истончившееся лицо, в котором проступали черты когда-то молодой и красивой женщины. — Я тоже никогда не жалела о своей Аглае.

Марина вздрогнула, будто что-то поняла.

— Скажи мне, доченька, — Марина приподнялась на локтях. В ее глазах засветился лихорадочный огонь. — Я все равно скоро умру. Хоть в могилу лягу с сознанием. Кто это сделал с тобой?

И Анна, глядя на умирающую мать, вдруг поняла, что больше не может держать все в себе. Она рассказала о выпускном, о заброшенном лагере, о тех троих. О ночи, которая навсегда разделила ее жизнь на «до» и «после».

Когда Анна закончила, Марина долго молчала, глядя в потолок. Потом произнесла:

— Они ответят. Все трое.

— Мама, я не хочу мести, — устало отозвалась Анна. — Я просто хочу жить дальше. Ради Аглаи.

Беляев получил записку от Марины через три дня после ее смерти. Похоронив бывшую любовницу, он заперся в своем кабинете и достал телефонную книгу. Все эти годы он пытался искупить старые грехи не перед Богом, которого иронично называл «начальником повыше», а перед собственной совестью. А теперь пришло время рассчитаться по другим долгам.

— Найдите мне все об Артеме Соколове, Денисе Маркове и Кирилле Воронове, — приказал он своему помощнику. — Все, вплоть до того, какой зубной пастой они чистят зубы.

— Зачем они вам? — осторожно спросил тот.

— Это личное, — глаза Беляева сузились. — Семейное дело.

Он достал фотографию Анны и маленькой Аглаи, которую тайком хранил в ящике стола. Смотрел на них долго, пока не почувствовал, как что-то теплое и влажное ползет по щеке.

— Я исправлю это, — прошептал он, проводя пальцем по лицам дочери и внучки. — Обещаю.

Экран монитора бросал призрачный свет на осунувшееся лицо Кирилла. В тишине ночной квартиры лишь мерно гудел системный блок, да изредка доносился плач младенца из соседней квартиры. Палец застыл над клавишей Enter.

«Анна, вы меня не знаете. Я видел вашу работу на конкурсе дизайнеров. Хотел бы обсудить возможность сотрудничества…»

Кирилл стер последнюю фразу. Заменил на: «Анна. Я должен поговорить с вами о важном деле, касающемся…»Снова стер, пальцы дрожали. «Анна, это Кирилл Воронов. Нам нужно поговорить о том, что произошло 10 лет назад в „Салюте“».

Курсор мигал, словно подсмеиваясь над его трусостью. Наконец Кирилл решительно нажал кнопку «Отправить», а затем с отвращением отодвинул клавиатуру. В закрытой соцсети, созданной для выпускников их школы, страница Анны Лебедевой значилась как неактивная. Вряд ли она вообще когда-нибудь прочитает это сообщение. Может, оно и к лучшему.

На столе зазвонил телефон — городской номер.

— Воронов.

Незнакомый мужской голос звучал сухо, официально.

— Вас беспокоят из городской больницы. Вы указаны как контактное лицо пациента Маркова. Состояние критическое. Врачи рекомендуют ближайшим друзьям навестить его.

— Он в сознании? — внутри все оборвалось.

— Нет. Но такие визиты нужны скорее для вас, чем для него.

В голосе сквозила профессиональная, стерильная жалость.

Больничный коридор тянулся бесконечной белой лентой. Запах хлорки и безнадежности вызывал тошноту. Кирилл шел, стараясь не встречаться взглядами с тяжелобольными, которых вывозили подышать воздухом. Палата интенсивной терапии встретила его тихим писком аппаратуры. Денис лежал, опутанный проводами, как марионетка в руках безжалостного кукловода. Лицо заострилось, обтянув скулы восковой маской. Только мерные движения груди, управляемые аппаратом, говорили о том, что жизнь еще теплится в этом изломанном теле.

— Друг?